Всем друзьям и читателям блога

Дорогие друзья, спасибо за вашу поддержку, тёплые слова и доброту! Это так много значит для меня…

Последние несколько дней были особенно трудными. Заканчивая «Историю маленького человека», невозможно дольше держать всё в себе, казаться радостной и общительной, когда накопилось столько боли и невысказанных переживаний. И я решила выкладывать главы книги в своём журнале.

Если вам близка моя история, вы пережили тяжёлое детство, обиды и несправедливость жестокого отношения в семье и школе, или кто-то из близких прошёл через подобное, поделитесь своими мыслями, историями, чувствами – это поможет многим, кто, возможно, не обозначая себя, читает блог и нуждается в поддержке. Так мы передадим частичку своего мужества другим. Называя проблему потребительского отношения к детям в семьях, вместе начнём менять систему, помогая родителям быть добрее, искреннее, относиться к детям как к равным, полноценным людям.

IMG_9939.JPG

Collapse )

Завершение

8D8A3155.jpgГлава тридцать третья
Завершение


Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня своей ужасающей тяжестью, словно неподъёмный груз лежал на моих плечах… И я покорно несла его, не могла пошевелиться, чтобы сбросить. Казалось, что малейшее усилие – это непомерный труд, на который я уже была неспособна. Как тяжело и страшно! Так страшно и внутри всё сжималось до боли. Я сидела безвольно опустив руки, в молчании, без слёз и почти не дыша. Как можно было жить дальше с этой ношей? Я не знала… Так невыносимо, так тошно – я точно одеревенела, – каждое движение, каждый вздох и каждая мысль ранили меня нестерпимо. Столько раз из ночи в ночь, каждую ночь, мне снилось, что я снова в доме моего детства, в этом мрачном притоне, который стал для меня темницей, и я не могла убежать, я не видела дверей или окон, только грязные серые стены, в которых так долго я была заключена. И эта ужасная женщина, моя мать, там – со мной, – и я хотела скрыться от неё, спрятаться, никогда больше не видеть и не знать, но как бессильна я была; и мы – за одним столом – напротив друг друга, выжидая, испытывая, без слов. Если бы она знала и могла чувствовать чудовищный страх, который я испытывала перед ней! Её лицо, бесчувственное и холодное, как восковая маска, обращено ко мне, а я в смятении и отчаянье, не понимая, что делала здесь, как оказалась снова в этом ненавистном месте. И губы моей матери, не шевелясь, произносили пустые, бессмысленные признания в любви, но больше я не верила им, – в них скрывалось лишь коварство, – они, как западня, в которую маленькой девочкой я попадала столько раз, прощая жестокость. И я кричала ей, что не верю, что ненавижу её, что хочу только уйти, но в ответ – всё тот же взгляд воскового лица.


Collapse )

Письмо дяде Юре

Глава тридцать вторая
Письмо дяде Юре


Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним:


«Юра, здравствуй. Я пишу тебе это письмо, потому что хочу быть честной с тобой и объяснить, почему так долго не звонила и не писала тебе... Прости меня, пожалуйста, если огорчила тебя и заставила волноваться, но иначе я не могла поступить.


Возможно, многие из моих мыслей будут непонятны и даже чужды тебе, потому что каждый из нас имеет разные воспоминания об одних и тех же событиях прошлого, но и скрывать, таить что-то от тебя я тоже не могу и не хочу. Я всегда с теплотой вспоминаю твоё доброе отношение ко мне, когда я была ребёнком, и благодарна тебе за это. Ты единственный, кроме тёти Шуры, кто относился ко мне по-человечески, что бы ни случилось. Но время и моё взросление разделили нас не только эмоционально, но и физически, когда я уехала в другую страну. Я знаю, для моего отца, даже мамы, и наверное, к сожалению, для тебя это было как предательство с моей стороны, – но я не могла оставаться в том старом мире, привычном для вас, где столько страдала. Всё в нём стало отвращать меня! Моё детство было глубоко и уже необратимо несчастным. Я не знаю, как много ты видел, что творилось вокруг меня, но я невозможно, невыносимо страдала от того, что делали бабушка и мама, от того, как меня стыдились и скрывали моё истинное происхождение, от того, как мой собственный отец тяготился моим существованием и как не мог признать своей дочерью, а мама не умела скрыть всё это от меня.


Collapse )

Фотоальбом (продолжение главы)

8D8A3151.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя перед собой и одновременно никуда, я встала и, как в тумане, вышла в коридор, прошла мимо кухни и ванной и вошла в мамину комнату, где когда-то спала ребёнком. На окнах висели всё те же занавески с уродливыми лицами-цветами, которые так пугали меня каждый вечер перед сном. Детской кроватки давно не было, но вещей словно стало только больше: кругом были наставлены коробки, частично прикрытые выцветшим покрывалом, бабушкины послеоперационные ходунки и палочка, прислонённая к пустому просвету стены. «Зачем? – подумала я, – её давно уже не было». Эти бессмысленные напоминания, остатки чужой жизни, лишь отравляли мамину душу болью покинутой, никогда нелюбимой дочери, и только усиливали чувство вины перед умершей матерью, которая сделала всё, чтобы её никто не любил. К чему хранить это – мамина жизнь стала бы лучше без них.


Collapse )

Фотоальбом

8D8A3146.jpgГлава тридцать первая
Фотоальбом


Иллюзии свои оплакиваешь порой
так же горько, как покойников.


Ги де Мопассан
Жизнь


Я шла по улицам Москвы. Город, в котором я выросла, в котором пережила столько боли и который хотела забыть, изменился; он словно стал красивее: новые мостовые, здания, украшения фасадов и бульваров, цветочные клумбы и роскошные витрины магазинов – всё было другим, всё сверкало и переливалось, кричало о богатстве и могуществе, но я не верила этому великолепию; я чувствовала, что прелесть обновления – лишь яркая обёртка, а внутри, стоило бы только свернуть в маленький незаметный переулок, оказались бы прежние грязь и убожество, какие я знала в своём детстве, те же угрюмые и уродливые лица прохожих, наполненные презрением к себе и остальным.


Я вернулась, чтобы ещё раз увидеть старую квартиру, разобрать свои вещи, найти следы моей собственной прошлой жизни, найти недостающие кусочки, затерявшиеся в памяти, чтобы завершить картину, увидеть наконец, как всё это было возможно, как могло случиться со мной. Я не знала, как жить дальше, пока прошлое тянуло меня назад, хватая страшными когтистыми пальцами, увлекая в пустоту и темноту, из которых я так долго стремилась выбраться.


Collapse )

Письмо маме

Глава тридцатая
Письмо маме


«Мама, я пишу тебе, потому что хочу облегчить боль от того невыносимого чувства вины, которое так долго испытываю перед тобой, и потому ещё, чтобы впервые по-настоящему честно рассказать о своих чувствах. Я прошу тебя насколько возможно читать моё письмо с открытостью разума.


Это страшное чувство вины, навязываемое мне столько лет тобой и бабушкой, стало грозным демоном, который преследует меня днём и ночью. Вы прививали его мне с самого детства бесконечными историями о том, как злые и жестокие взрослые дети бросали своих родителей, подозревая, намекая, что и я когда-то стану такой же. А мне всегда хотелось спросить, разве может ребёнок, которого действительно любили, оставить своих родителей, отвернуться от них, забыть? Но такие рассказы показывали лишь одну сторону случившегося. Общество всегда осуждало детей, но никогда – родителей, которые, когда их дети были беспомощны, творили всё, что им вздумается, оправдывая каждую обиду мудростью родительской любви, а непонимание средств этой любви объясняли глупостью неблагодарных детей. И, конечно же, я никогда, даже в самом страшном сне, не могла представить, что настанет время, и я не смогу общаться с собственной матерью. Теперь я сама оказалась жестоким ребёнком из так хорошо знакомых грустных историй…


Но был ли у меня другой выход?


Collapse )

Противоречие (продолжение главы)

8D8A3130.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


Бесконечное количество раз перебирая в памяти свои детство, отрочество и юность, я находила себя, видела своё внутреннее «Я» неодушевлённым, словно я была ни человеком, ни живым существом, а вещью, которой манипулировали. Перед этим обессиливающем состоянием померкли даже отдельные эпизоды жестокости и злобы, направленной на меня, – они были лишь проявления того, что являлось их первопричиной. Я – как имя нарицательное, но не собственное, как инструмент или орудие в сильных и безжалостных руках его владельца.


Иногда, без видимой на то причины, мама как будто подлавливала меня на мелких промахах или создавала хитроумные капканы, попав в которые, я должна была полностью забыть себя и достойно выдержать испытание. Однажды в детстве я восторженно рассказывала о своей любимой актрисе – Мэрилин Монро – я обожала её без памяти и знала почти наизусть все её фильмы, и считала её самой красивой женщиной в мире. Как вдруг мама прервала мой рассказ и спросила, считаю ли я её более красивой, чем своего кумира. Я испугалась, я не знала, что делать, – каким коварным и жестоким был этот вопрос! И я солгала, я ответила то, чего от меня ожидали со страстной надеждой. И я долго мучилась этим обманом, потому как знала, что ложь – один из самых страшных проступков, который может совершить ребёнок перед матерью, но у меня не было сил сказать правду, потому что мама не желала её знать, – выжидающее выражение её лица и затаённое дыхание, ощущавшееся в её голосе, подсказывали мне правильный ответ. Спустя годы мама призналась, что с самого начала знала об этой невинной детской лжи, а моему ужасу в тот момент не было конца: зачем же потребовалось проверять меня и мучить, ставить в невыносимое положение выбора, которого я так страшилась, – ведь я не игрушка, не кукла, чтобы так жестоко поступать со мной.


Collapse )

Противоречие

8D8A3126.jpgГлава двадцать девятая
Противоречие


Мама – первое слово,
Главное слово в каждой судьбе.
Мама жизнь подарила,
Мир подарила мне и тебе.


Юрий Энтин
Песня о маме


Что такое любовь? Что такое материнская любовь? Как ощущается она ребёнком? Как это – чувствовать себя любимым? Ощущение ли это бесконечной благодати и спокойствия, защиты, понимания, прибежища, в котором возможно укрыться в невыносимые минуты жизни, когда больше нет ничего, и только любовь другого человека может согреть и спасти? И если чувства эти неведомы мне, никогда не переживаемы раньше, означает ли это мою душевную слепоту и бесчувственность, или же любви просто никогда не было, но что-то другое скрывалось за красивыми, волшебными словами о ней, и вместо любви я знала лишь то – нечто иное – скрытое в глубине пустого материнского сердца?


Как страшно однажды осознать, что всё было обманом, что меня никогда не любили, что мне только говорили о любви, подразумевая безоговорочно её данность, в которой невозможно и постыдно было усомниться. Могла ли любовь быть таковой лишь в словах, но в поступках чем-то совершенно противоположным? Разве любовь, созерцая боль дорогого человека, может оставаться немой, невозмутимой, бездействующей? Разве сердце любящего не должно разрываться от боли любимого человека, разве не должно оно страдать, видя страдания любимого? Как может быть любовь глуха, если её умоляют о пощаде, о прощении, о милосердии? Чем больше я оживляла в памяти мою прошлую жизнь, тем меньше в ней оставалось любви, о которой говорила мне мама. Как последние сгустки тумана она рассеивалась, и её нельзя было поймать или удержать, – она была видением, миражом. Я не могла поверить, что любовь матери – вероломное, жадное чувство, которое может лишь требовать, подчинять, властвовать и устрашать. Разве всё это истинные категории любви? Разве любовь, по самому своему определению, не означает заботу о счастье любимого человека?


Collapse )

Замкнутый круг

8D8A3052.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


Чем больше я вспоминала во взрослой жизни своё детство, тем уродливее представало передо мной всё, чему меня учили, во что заставляли верить, что рассказывали о жизни, и всё, что меня окружало. Тогда, конечно же, я не думала и не могла так думать, я существовала в вакууме и видела мир сквозь узкую щёлку.


Не успела я появиться на свет, как на мою душу, словно тонкую леску, стали нанизывать неподъёмные бусины возлагаемых ожиданий: каким ребёнком, дочерью, девочкой, а потом девушкой, я должна была вырасти, во что должна была верить, как вести себя, как жить и кем стать. Но никто не пытался объяснить мне, как стать прежде всего человеком, твёрдо стоящим на земле, чувствующим, мыслящим, понимающим, отвечающим за свои поступки прежде всего перед самим собой. Но меня ведь и не рождали человеком, я должна была стать утешением своей матери, пристанищем её собственных боли и одиночества, верным спутником её жизни, – всё было решено заранее, не оставляя мне места быть собой, не допуская, что я могла бы иметь свои мысли и чувства. Ещё маленькой девочкой я уже полностью отождествляла себя со своей мамой. Я часто рисовала её королевой в невероятных роскошных платьях, посвящая ей все свои несмелые детские творения и гордо подписывала их: «Королеве Маме от Дочки Веры». Не было просто Веры, но была только дочка… И всё как будто бы случалось по моему согласию, но в действительности никто и не спрашивал меня.


Collapse )

Замкнутый круг

8D8A2956.jpgГлава двадцать восьмая
Замкнутый круг


Каждый день я привык уходить на войну –
Здесь воюют всегда
За кресты, за звёзды и за воздух.
В этой пьяной стране есть на каждого кнут,
Здесь поют о душе и в неё же плюют.


М. Пушкина
Паранойя


В двадцать лет я оказалась на пороге самоуничтожения… Нет, это не были предсмертные порывы самоубийцы, я просто тихо зависла над бездной, готовая шагнуть. Я смотрела в неё замутнённым взглядом, пустым и каким-то словно отупевшим от безысходности, бессмысленности, но главное, обыденности моей жизни. Просвета не было, было лишь навязчивое повторение одного и того же: мелькание тошнотворно знакомых лиц, с их до боли узнаваемыми голосами, интонациями, речами, те же места опостылевшего мне города, дальше которого я почти никогда и не бывала, те же улицы и дома – пустое, пустое – всё пустое… Я точно не жила больше и всё ли равно было, как и когда умереть. Я не помнила себя и одновременно не знала об этом. Одно неверное решение влекло за собой десяток новых ошибок, и я уже не металась, пытаясь спастись, – я тихо кружила, ударяясь больнее, нанося самой себе всё новые раны.


Collapse )