Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Мама

8D8A2521.jpgГлава третья
Мама


Как реки должны течь,

как птицы должны петь,

как солнце должно светить,

так и я должна всю жизнь

бороться.


Клара Цеткин


Моя мама родилась в Москве в год смерти Сталина. Она была вторым ребёнком, её старшему брату уже исполнилось семь лет. Их семья жила в коммунальной квартире в месте, которое называлось хутором, уже даже не вспомню почему. За детьми смотрела бабушка Вера, престарелая мать моей бабушки. Родители работали, а в свободное время отец учился, как говорила бабушка о своём муже, занимался научной деятельностью. Дома было много книг, и первой, которую мама держала в своих маленьких ручках, оказался учебник английского языка, его страницы она подолгу рассматривала, пытаясь выучить алфавит.


Мама росла необыкновенно умным ребёнком, обгоняя многих сверстников. Уже в раннем детстве она была очень сообразительной. Как-то раз в детском саду на новогодний праздник малышам раздавали картонные заячьи ушки, прикреплённые к бумажным ободкам. Маме не хватило, а все должны были вот-вот фотографироваться на фоне нарядной ёлки с Дедом Морозом и Снегурочкой, и тогда, чуть-чуть погоревав о своём положении, девочка сложила ручки на груди, под подбородком, как делают зайчики передними лапками – и так она тоже стала зайчиком на групповом снимке. Я помню ещё одну её детскую фотографию – большой чёрно-белый портрет, немного выцветший, с мягким контрастом. На нём изображена трогательная девочка трёх лет, с круглыми щёчками, гладкой, почти фарфоровой кожей, русыми, коротко стриженными, волосиками и большими светлыми глазами, которые смотрели по-взрослому пристально и сосредоточенно. Девочка не улыбалась, а слегка обиженно поджимала ротик, сохраняя серьёзный вид. Мама рассказывала, что, когда фотограф усадил её на стул и попросил сделать радостное лицо, она решила свредничать и не быть, как все, поэтому в итоге на плёнке запечатлелась маленькая бука. Мне очень нравилась фотография этого человечка, который мог стать мне настоящим другом, и однажды мама спросила: «А ты бы любила меня, если бы у тебя был такой малыш?» Конечно, любила бы, и заботилась, и дружила… Я очень удивилась её вопросу – как же могло быть иначе? Только спустя время я поняла смысл этих слов.


Мать моей мамы была холодной и отстранённой женщиной, которая родила детей по инерции – так было принято, в этом состояло предназначение женщины, её долг перед обществом, а, может быть, это был всего лишь естественный результат совместной жизни супругов. Всю свою незамысловатую любовь она отдала маминому брату, в котором души не чаяла – она видела в нём продолжение себя, сходство с её покойными братьями и любимым отцом, маминым дедушкой. Про маму она часто, как будто бы в шутку, говорила, что та пошла в породу своего отца, которого она не понимала и толком даже не знала, считая учёные наклонности мужа излишествами и пустой тратой времени, проводя тем самым черту между детьми – незримо обозначая их роли в собственном сердце. Она не проявляла к дочери той материнской ласки, которая была так нужна маленькому человеку – никогда не обнимала её, не называла добрыми именами, но при этом никогда и не ругала – она лишь присутствовала в её жизни, формально выполняя роль матери, поучая или сухо выказывая осуждение, прививая идеи уважения старших, заботы о пожилых и приличного поведения девочки.


Мамина семья жила бедно: дети донашивали чужую штопанную одежду, играли со старыми игрушками, никогда не имели остатков еды – их растили в строгой экономии и бережливости, особо подчёркивая ценность каждой крошки хлеба, каждой заработанной копейки. Это было тяжёлое время первого познания несправедливости и горечи жизни. Как и во все времена, сытый высмеивал голодного, обновки становились предметом раздутой гордости и презрения к тем, кто смиренно ходил с заплатами на рукавах, не смея мечтать о большем. Однажды зимой кто-то из родственников подарил моей маме новые туфли-лодочки, красивые, с блестящими пряжками, на небольших каблучках, как у настоящей модницы. Туфельки были на вырост, но они так нравились девочке, что она просто не смогла бы дождаться лета, чтобы красоваться в них по солнечным улицам города. Она надевала толстые шерстяные носки, и тогда туфельки были в пору. Каждый день, после школы, радостно и кокетливо она прохаживалась в них по длинному коридору коммунальной квартиры среди покосившейся мебели, ржавых инструментов и тазов, развешанного белья и грязных соседских сапог, конечно же, представляя совсем другую обстановку: свежесть весны – вместо застоявшегося запаха хозяйственного мыла и папирос, яркий день – вместо гнетущей полутьмы ветхого дома, улыбающихся прохожих, приветствовавших её – вместо ворчащих, бранящихся жильцов, которые недовольно смотрели на соседскую девочку, встретив в узком проходе. К началу лета новые туфельки износились и стали старыми, никому ненужными, башмаками, с исцарапанными мысами и сточившимися каблуками. Их оставалось лишь выбросить.


Живое воображение и жажда знаний были спасением девочки, которая неведомо для самой себя пыталась найти место в жизни, хотела быть хорошей и полезной, мечтала о любви близких, их гордости за неё. По примеру отца, которого она всегда помнила подолгу сидящим за письменным столом с книгами и тетрадями, моя мама много читала, она хотела напитаться знаниями, учиться лучше всех и добиться так многого. Она мечтала создать вечный двигатель, ведь никому до неё это пока не удалось, и она была бы первой. Мечтала совершать открытия, сделать жизнь людей лучше и стать необыкновенным человеком. С искренним романтизмом юного сердца она увлеклась идеями мира, который так усердно строили советские люди, она верила в добро, которое должен был и обязательно дал бы всем коммунистический строй. Верила в это, как в святое начало, и кто посмел бы разбить её мечты? Увлечённая, пылкая душа верила в правду, её торжество над ложью и злом, в равенство людей, их чистые помыслы и героическое самопожертвование ради всеобщего блага на земле, ради мира во всём мире.


Но суровая жизнь не знала и не замечала этого нежного света, она распоряжалась людьми согласно своим законам. Когда мама училась в средних классах, отношения её родителей стали невыносимыми. Однажды ночью девочка увидела что-то странное: в темноте, пыхтя, как зверь, отец прокрался к её спящей матери и навалился всем телом. Послышалась сдавленная возня, тяжёлые вздохи и шебуршание под одеялом. Наверное, муж тайком убивал жену, но маленькая моя мама была так напугана, что не могла пошевелиться. Утром оказалось, что все были живы, и тогда девочка решила, что, должно быть, отец, тихо бил её маму. В другой раз она видела его замахивающимся, грозящим побоями. Не имея возможности скрыться, убежать из тесноты комнаты, которую делила её семья, моя мама становилась свидетельницей ссор её родителей, грубого отношения отца, его бессовестной лжи и, больше всего – пьянства. Вскоре родители развелись, но разъехаться не могли. И вот так, чужие друг другу, были вынуждены жить вместе, терпеть друг друга, ожесточаясь от невозможности физического отдаления. Маминого отца видели с разными женщинами, он заявлялся домой поздно ночью, поднимал страшный шум, падая в коридоре или на пороге комнаты, сшибая оказавшиеся рядом предметы, требовал, чтобы ему открыли дверь. В пьяном угаре он становился абсолютно неуправляем, грязно и непристойно ругался, обзывал жену и детей. Этот человек смердел от перегара и кисло-горького, тошнотворного запаха табачного дыма, которым были пропитаны его одежда, волосы, руки. Зловонное дыхание, как помойная волна, ударяла в лицо его сыну, который пытался усмирить разбушевавшегося родителя и уложить его спать. В этом безумии не осталось и следа того, когда-то интеллигентного, человека, который вдохновлял свою маленькую дочь учиться и познавать мир.


Мама ещё больше уходила в учёбу, чтобы забыться – хоть ненадолго спастись от ужасов домашней жизни. Она много трудилась, искала любую возможность узнать что-то новое, прочитать больше книг. Она стала лучшей ученицей в классе – отличницей – и занялась общественной работой, наверное, в ней только и можно было найти те добрые и честные отношения, которые она искала так давно, быть наконец-то признанной и общаться на равных. Но каждый вечер, обнаруживая, что отца нет дома, она знала, что ждёт её ночью: опять этот вонючий, мерзкий, матерящийся человек – позор её отрочества – ворвётся среди ночи, разбудит всех и станет орать. От него раскалывалась голова, подступала рвота, сжималось всё внутри. А потом… Он, усмирённый сыном, засыпал, развалившись на постели, сном младенца. Моя мама не могла вынести этого, она ненавидела его, её собственный отец был ничтожеством и мерзавцем, который заставлял их всех страдать и содрогаться от ужаса, поднимал в ней те чувства, которых она не могла позволить себе. Это были ужасные чувства, такие естественные, но ужасные. Разве хороший человек, хорошая дочь может ненавидеть своего отца? Но мама не могла обмануть себя, она ненавидела это пьяное чудовище лютой ненавистью. Наслушавшись вдоволь громкого храпа, понимая, что от ночного сна не осталось ничего, что, вот, ещё немного, и пора вставать к новому школьному дню, в ней поднималась ярость. Девочка вскакивала, в утреннем полумраке набирала в чайник холодной воды и от души поливала забывшегося сном отца, будила его, чтобы он не знал покоя, чтобы не смел спать, пока все остальные не спали по его вине. «Если бы у меня был пистолет, я бы в ту же минуту убила его!» – с отчаяньем повторяла она про себя. Но пистолета не было. Ледяная вода стала единственным орудием правосудия, которое не могло восстановить справедливость, а было лишь отчаянной попыткой отогнать зло, разрушавшее, осквернявшее её жизнь, уничтожающее идеальный мир доброты и доблести, о котором так мечтала мама. И эта маленькая, ничтожная месть не давала успокоения, она омрачала всё светлое, что лелеяло детское сердце. Это противоречие великого и низменного никогда не отпускало мою маму: её юношеский идеализм, максимализм, такой непорочный и прекрасный в своей сути, был несовместим с реальностью жизни. И мама никогда не смогла избавиться от двойственности, представляя мир только белым и чёрным.


С тех пор даже незначительно схожие черты личности и проявления, свойственные её отцу, она ненавидела в других людях. Мама почти никогда не пила алкогольные напитки, ставшиеся частью ночных кошмаров её школьных лет. Даже лёгкое, беззаботное опьянение кого-то в её окружении, на празднике или торжественном вечере, вызывало в ней ожесточённую реакцию и отвращение. Если ни в глаза, то про себя, она сурово осуждала человека и переставала уважать его. Моя мама – единственная из всех, кого я знала, никогда в жизни не произносила бранных слов, не говоря уже о матерных – это было уникальное свойство. «Дура» или «сволочь» – самое страшное, что она могла бы сказать. Особой категорией людей считались курильщики: она не хотела и не могла понимать их или оправдывать. В этом, безусловно, было естественное осуждение вредной привычки, но её отношение не изменилось бы, даже если курение предписывали врачи. «Идёт паровоз!!! Пошли быстрее, обгоним его!» – всегда подчёркнуто громко, куда-то перед собой, говорила мама и тянула меня за руку, чтобы скорее обогнать курящего. И со временем появлялось всё больше и больше правил, которые неписанным уставом мама носила внутри и строила жизнь согласно ему. Она всегда выглядела напряжённой, даже в хорошем настроении, никогда не могла расслабиться и всё делала с надрывом, – всегда готовая к бою. Страшный скрытый судья, словно железными тисками, сжимал её, напоминая: «Ни на секунду нельзя терять контроль!»


Близилось окончание выпускного класса, и моя мама занималась с особым усердием. Ведь так скоро началась бы новая, совсем другая жизнь – взрослая и волнительная. Лучшая ученица класса она уверенно шла на золотую медаль, и тогда все дороги для неё оказались бы открыты. Точные науки – математика и физика – были особенно дороги её пытливому уму. Она мечтала поступить в Московский Государственный Университет имени Ломоносова. Какие удивительные возможности это открыло бы – весь мир был бы перед ней. Но то общество, которое казалось маме возвышенным и прекрасным в своих идеалах, представляло средоточие лицемеров и бюрократов, только в фильмах той эпохи радевших за справедливость, а на деле для них имел значение лишь статус человека, его близость и знакомство с полезными людьми. В последней четверти в табеле успеваемости моей мамы появилась оценка, раньше не знакомая ей – четвёрка по физкультуре. Неужели один неудачный прыжок мог сделать подлое дело? Это, наверное, недоразумение, ошибка, которую можно непременно исправить! Но оказалось, неловкий прыжок был лишь предлогом: дочь заведующей учебной части, ровесница моей мамы, заканчивала школу в тот же год – она училась хуже своей соперницы, но смогла подтянуться после бесед её матери с учителями, а на школу дали лишь одну золотую медаль, которая никак не делилась пополам.


Из взрослой жизни, оглядываясь назад, человек, увлечённый новыми событиями, людьми, может и не вспомнить, а то и вовсе забыть, школьные годы. Стираются острые углы: так ли страшна плохая оценка, уже не трогают замечания учительницы, неважно, что думали одноклассники – но жестокая система поощрений ставила превыше всего ни ценность знаний, а гонку за призрачным вознаграждением, признанием того, что человек стоит чего-то только, если получил металлический кругляш на ленточке. Неужели это единственно важное, что каждый должен был вынести после целого десятилетия упорного труда? Не знаю, что больше потрясло мою маму: предательская несправедливость случившегося, или неожиданные вероломство и подлость людей – но это навсегда пошатнуло её веру в себя, словно жизнь смеялась и повторяла: «Сколько ни старайся, в итоге это ничего не стоит!» И не было никого, кто помог бы, поддержал её и вселил новую надежду в собственные силы, кто развеял бы блистательный, но фальшивый, образ наград и премий в пользу богатств подлинного труда и упорства, которые никто, кроме самого человека, не смог бы добыть. Ни одна душа не сказала девочке, что победа, полученная лестью и нашёптыванием – вовсе не победа, а жалкая обманка, а её обладатель – трусливый воришка. Мамин брат в то время был далеко – он давно вырос, закончил институт и работал по распределению где-то за Уральскими горами, бесноватый отец наконец-то съехал, и остались только они вдвоём – мать и дочь. Моя бабушка никогда не вмешивалась в занятия своей дочери, но и не поощряла их – не могла оценить их значение. Она только приговаривала, видя мамины усилия: «И зачем тебе это? Больше всех нужно, что ли? Не надо высовываться…» Бабушка была живым воплощением собственной философии. А позже добавляла: «Пошла бы лучше в кулинарный техникум – там всех берут, да и еду лишнюю приносила бы домой».


Мамино титаническое трудолюбие и целеустремленность всегда необыкновенно восхищали меня, побуждали следовать её примеру в собственных делах. Эта была кипучая страсть настоящего учёного, творца науки, какой, я с лёгкостью могу поверить, обладали выдающиеся умы прошлого. Мама всё делала неистово: защищала ли диссертацию, писала ли книги и статьи в научные журналы, занималась ли инновационными разработками в образовании и лингвистикой, когда, намного позже, получила второе образование и новую профессию – она ничего не делала наполовину, только до конца, только, как можно лучше! Она любила повторять: «Всегда делай по максимуму, тогда, если не получится, ты скажешь: «Я сделал всё, что мог!» – и тебе будет не в чем себя упрекнуть!» И я никогда не сомневалась, что она могла бы и без медали поступить в университет. Но меня ещё не было, чтобы подбодрить её. И после школы мама выбрала Московский физико-технический институт.


До встречи с моим отцом, в жизни мамы были отношения, в которых любила она, и те, в которых любили её, но все заканчивались расставаниями. Мама не верила мужчинам, сама пока не осознавая этого, всё ещё ждала взаимной любви, но она так отличалась от других женщин, и прежде всего, была человеком знания, выше половой принадлежности, выше предрассудков, который искал лишь уединения, реализации, творчества, но её собственная мать лишила её всего, привязав к себе патриархальной властностью, зародив ложные представления о том, что же действительно ценно в жизни. Её отец не только отравил отрочество, но на всю жизнь оставил в ранимой девичьей душе образ мужчины-злодея, предателя, зверя, крадущегося в ночи для быстрого удовлетворения похоти, холодного и бесчувственного – и от всех них нужно было держаться подальше.


Люди такого духовного склада, каким обладала мама, рождались для большего, чем продолжение рода, забота о семье. Ей навязали идеи приличия и благочестия так же, как позже, по инерции, она навязывала их мне, ей внушили мысль о неизбежности материнства, позабыв рассказать, что дети бывают обузой. И признаться было преступно, потому что праведники, святоши могли в миг налететь со всех сторон и заклевать насмерть. Их можно было понять, простить, если бы ни совершалось всё остальное зло, происходящее от того, что дети рождались по долгу, а не любви. Общество, породившее нас, как хитрый кукловод, ловко владело приёмами, пугало, что мы умрём в грязи и немощи, если не родим детей, что некому будет подать стакан воды, что страшно стареть в одиночестве. И, наверное, моя мама мечтала спасти себя от того глубокого, настоящего одиночества, в котором жила с самого детства, но выбрала для этого не того, с кем хотела сблизиться и любить, но того, кого пыталась удержать лишь силой, превратив в зависимое, удобное существо, потому что, только так могла быть уверена, что я останусь с ней навсегда…

Читать четвёртую главу


Tags: #яостаюсьдома, взросление, дети, детство, жестокость в семьях, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, поиск себя, родители, семья, трудное детство
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 17 comments

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…