Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Бабушка

8D8A2699.jpgГлава пятая
Бабушка


Старая хлеб-соль забывается.


Русская народная сказка


Я помню один летний вечер – последний день августа перед началом третьего класса. Я возилась с какими-то вещами в большой комнате, как вдруг бабушка начала ругаться на меня – это было уже привычно, и я, словно не придавала значения её словам, слушала в пол-уха, или так мне казалось. И вдруг тон её голоса изменился – раздосадовано и раздражённо, но тише и спокойнее, выделяя каждое слово, она сказала: «Это я виновата, что ты родилась!» – и ушла.


Моя бабушка была ничем непримечательной деревенской женщиной, глупой и приземлённой. В ней не было чувствительности и доброты, какие обычно ожидают от милых бабушек, балующих внуков пирожками и сказками. Она была по-язычески суеверна и одновременно набожна в той степени, какую позволяла советская власть и уже не осуждала православная церковь. Она верила в домовых, экстрасенсов, приметы, любила сплетничать и говорить за глаза неприятные вещи о знакомых и малознакомых людях.


Бабушка происходила из семьи крестьян, жизнь которых была беспросветной чередой одинаковых дней тяжёлого труда. Она была седьмым ребёнком из восьми детей. Её младший брат умер в младенчестве. Старший – дедушка Миша (как с уважением называли его у нас дома) – уехал в Москву и получил высшее образование – на него возлагали большие надежды. Остальные братья погибли в начале Великой Отечественной Войны. Бабушка оплакивала их всю жизнь. Но в её скорби была не только сестринская любовь – это был плач женщины о покинувших её мужчинах. Бабушка была той самой женщиной старого уклада, которая чтила и боялась мужчину как идола, как высшее существо – его авторитет был несокрушим, неприкасаем. Трепет перед образом мужчины вытеснил в её душе здравый смысл и сострадание: хранить домашний очаг, растить детей, безропотно почитать мужа – вот немногие ценности её маленького мирка и та роль, которую она отводила себе и другим женщинам, и не осталось больше места любви и теплоте.


Про своё детство бабушка рассказывала немного. Её дед бил детей деревянной ложкой по лбу, когда они разговаривали за столом. Такие воспитательные меры казались бабушке вполне справедливыми, и она жалела, что они безвозвратно ушли в прошлое. Рассказывала, что не любит мёд, потому что в детстве наигралась с ним, выводя медовой струйкой, стекающей с чайной ложечки, узоры в банке мёда или на блюдце. Она делала это так часто, что мёд ей совсем опротивел. А однажды, когда она маленькой девочкой бегала на лугу, то не на шутку испугалась, подумав, что умирает, потому что у неё развязался пупок. Оказалось, что цветочек клевера попал за пазуху и щекотал ей живот.


Бабушка была рыхлой женщиной, когда-то крепкой здоровьем, но не сохранившей его, с мясистым суровым лицом и носом в форме картофелины. Красота не занимала её. Она имела простые представления о том, как должна выглядеть женщина. И любая стройная нарядная девушка в её понимании была неприличной девицей, срамившей себя и своих родных. Женщина же должна была сохранять скромность, стыдливость, слушаться мужа и не иметь сомнительных отношений вне брачного союза.


Когда бы мама ни покупала мне новое платье или туфли, и я кружилась перед зеркалом, бабушка появлялась в дверях комнаты и ругала нас за обновки. Она обязательно делала неприятное замечание о том, что всё это мне не идёт, что надо мной будут смеяться, что деньги потрачены зря. Ещё она часто повторяла, говоря обо мне: «Вот будет тебе пятнадцать, будешь идти по улице, с красными губами, намазанными щеками, с папиросой в зубах, и бить меня по морде…» Каждый раз я сотрясалась от этих слов, мне было невыносимо обидно – я не знала, почему она так думала.


Незадолго до войны, бабушка была в театре в Москве, возможно, когда гостила у старшего брата. Никто уже не помнил название спектакля, но в антракте она, тогда ещё девушка, купила пирожное и не смогла доесть. Воспоминание об этом она пронесла через всю жизнь – голод войны, которая началась вскоре, отпечатался в памяти на все последующие годы, и поэтому бабушка всегда требовала, чтобы я доедала то, что было в моей тарелке, даже если бы лопнула, но, к сожалению, ничто не могло вернуть её в тот вечер сорок первого года, чтобы закончить пирожное. Рассказывала бабушка, как однажды на заводе, где она работала, случайно нашли кусок сухого чёрного хлеба, забытого кем-то на шкафу, и сколько же было радости, когда они размочили его и съели.


Бабушка хотела стать библиотекарем, но война переменила её планы и заставила пойти работать на авиазавод – красить самолеты. После войны ей дали медаль как ветерану труда.


Бабушка была замужем один раз – за мои дедом – человеком умным, но совершенно запутавшимся в духовном смысле. В нём так же не было доброты и чуткости – это роднило их. Они познакомились во время войны. И рассказ о первом свидании был единственным, что бабушка когда-либо говорила о своём муже. В тот день она была в парикмахерской, как вдруг отключили электричество. С половиной сухой, а другой половиной головы мокрой, она не смогла вовремя приехать на встречу с ухажёром. Он ждал её три часа. Это произвело на бабушку огромное впечатление. Но из всех доблестных поступков, которые мог бы совершить её будущий муж – этот был чуть ли ни единственный. У бабушки и моего деда сначала родился сын – мой дядя Юра, а семью годами позже – дочь – моя мама. Но очень скоро их отец перестал интересоваться своей семьей, заводил отношения с другими женщинами и потихоньку спивался. В то время они жили в коммунальной квартире и когда всё-таки развелись, ещё долго не могли разъехаться. Дед сделался чёрствым и жестоким человеком, чужим своей семье, словно вот теперь, после развода, мог вести себя так, как ему всегда и хотелось. Он пугал детей и бывшую жену пьяными выходками и угрозами побоев, поэтому бабушка никогда не упоминала о нём, только мама рассказывала мне то, что сама знала и помнила.


После войны и почти до самой пенсии бабушка работала бухгалтером на разных заводах. На пенсию она вышла ровно в положенный срок и ничем больше не занималась. Она вела привычный образ жизни русской бабушки: готовила, смотрела телевизор, слушала эстрадную музыку, разгадывала кроссворды, гуляла вокруг дома и сидела с другими престарелыми соседками у подъезда, коротая время в пересудах и вспоминая былые времена.


Моё рождение, наверное, стало для неё настоящим ударом. Мама рассказывала, что почти сразу после этого бабушка слегла. Такой я её и помнила: она всё время мучилась от высокого давления, сердечных перебоев, аритмии и общего недомогания. Наши отношения не заладились с самого начала. Суровая, озлобленная старая женщина, лишённая такта и деликатности, вынужденная присматривать за мной в отсутствие своей дочери, которая всё время работала, была едва ли желанным и дорогим для меня человеком. Она стала не бабушкой, а, скорее, злой мачехой из русских народных сказок, которая шпыняла меня за любой пустяк, и не знала покоя, пока мне было хорошо. Оглядываясь назад, отметая все лишние, навязанные другими, чувства, я понимаю, что моим единственным чувством к ней был страх. А позже – ненависть. Наверное, в какой-то недолгий период раннего детства я была ещё способна любить её, недолго мне даже казалось, что так и было.


В редкие хорошие минуты я ещё пыталась заслужить её расположение и проявляла детскую наивную нежность, хотела получить от бабушки хоть немного любви. Я обнимала её за шею тонкими ручками и тянулась, чтобы поцеловать, а она брезгливо отталкивала меня и говорила: «Да отцепись ты!» Я ужасно переживала, мучаясь от того, что же сделала ей, чем заслужила подобное.


8D8A2385.jpgВ моих самых первых воспоминаниях бабушка была беснующейся мегерой, которая разговаривала со мной лишь криком, угрожала, говорила гадости, называла бранными словами. «Дрянь» и «бестолочь» – два имени, которые она дала мне. Её грубость была прямой и безыскусной, как удар деревянной ложкой по лбу. Иногда в ней проявлялась странная для человека её ума хитрость. Зная, что моя мама ни в какой форме не приемлема жаргона и мата, при ней бабушка никогда не позволяла себе употреблять подобные слова, даже самые мягкие из них, зато делала это, как только мы оставались дома одни. Однажды я сидела на диване и рассматривала книжку или, может быть, играла с куклой, как вдруг, резко распахнув дверь, ворвалась бабушка и заорала: «А ну-ка подымай свою жопу отсюда!» Я подскочила, как ошпаренная, не помня себя от испуга. Когда я рассказала обо всём маме, бабушка невинно ответила, что ничего подобного не было. И сам факт отрицания был для меня символом её подлой злобы против более слабого существа – её ненависти ко мне – ей даже не хватало духа заявить об этом открыто.


Мама настойчиво пыталась вселить в меня веру, что бабушка была хорошей, и как-то, по-своему, всё же любила меня, а потому заставляла поздравлять её с праздниками, и самым тяжёлым было подписывать для бабушки открытки. Я не хотела, не могла писать никаких добрых слов, потому что их просто не было. Но не могла и ослушаться, быть собой и, если ни выражать открыто свою неприязнь, то хотя бы не лгать, и прежде всего, самой себе – нет, это было невозможно. На бумаге я превращалась в жалкое двуличное существо, подчинённое нелепой судьбе. Я взывала к богу с мольбами дать мне сил, объяснить, что же такое справедливость, и почему я не знала её. Я ненавидела себя за это покорное лицемерие, и говорила маме, что не могу, не хочу поздравлять бабушку, что она презирает меня, и эти чувства взаимны, но мама упрямо настаивала, рассказывая о чуде прощения, незнакомого мне от других людей. Бабушка же только раз подписала для меня открытку. Наверное, маме долго пришлось уговаривать, а старая женщина раздосадовано отмахивалась рукой и до последнего скрывалась за неотложными делами. На мой седьмой день рождения она написала своим вялым, неразборчивым почерком, точно еле-еле владела письмом: «Поздравляю Верочку с днём рождения. Желаю хорошего здоровья, послушания. Побольше читать книжки. Целую бабушка».


Если существовало милосердие, добро, всепрощение, почему же никто ни сжалился надо мной, ни простил и оставил в покое? В чём смысл восхваления семейных ценностей, поклонения им, когда в действительности, не существовало ничего хорошего, ничего, основанного на любви – лишь, непостижимый для меня, долг и самопожертвование каждый день моей жизни. Я много думала, что такое прощение, как должно ощущаться оно внутри, как должно проявляться, и у меня не было ничего, лишь хриплый сдавленный крик протеста, немого сопротивления. И однажды я поняла, что прощение – это отпускание зла, нежелание мести, но оно не заставило бы меня полюбить человека, которого я простила.


Отношения мамы и бабушки остались для меня загадкой. Бабушка имела над своей дочерью необъяснимую власть: мама, сохраняя внешне качества вожака и добытчика в семье, испытывала перед своей матерью первобытный трепет и не могла справиться с ним. В душе она боялась мою бабушку, зависела от её мнения, склоняла голову. Мама всегда пыталась примирить нас, выступала дипломатом, не осознавая, что ни одной из 8D8A2384.jpgсторон мир был не нужен: я хотела бежать от бабушки и никогда больше не видеть её, а бабушка мечтала уничтожить меня или, чтобы изначально, я никогда не существовала. Я молила маму о защите, не могла столько страдать и жить в вечном страхе. Каждый день я опускалась всё ниже на дно своего отчаянья, своей беспомощности – я не могла ничего. Мама уверяла, что разговаривала с бабушкой, увещевала, умоляла её, а та вторила и обещала, что больше так не будет, а на следующий день она обрушивалась на меня сильнее прежнего. Это борьба была бесполезной и пустой – никто не мог спасти меня. Злоба бабушки была выше моего понимания, иногда мне казалось, что это злоба ради злобы, что в самом этом чувстве для неё заключался какой-то высший смысл. Она любила повторять: «Выдрать бы тебя как Сидорову козу!» – а я начинала плакать и кричать, и меня трясло от ужаса. Что это? Что это значило? Кто была эта Сидорова коза и почему меня с ней сравнивали?


Читать продолжение главы

Tags: #яостаюсьдома, взросление, дети, детство, жестокость в семьях, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, родители, семья, трудное детство, яжмать
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 14 comments

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…