Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Дядя Юра

8D8A2738.jpgГлава седьмая
Дядя Юра


Отпустил он рыбку золотую
И сказал ей ласковое слово:
«Бог с тобой, золотая рыбка!
Твоего мне откупа не надо;
Ступай себе в синие море,
Гуляй там себе на просторе».

А. Пушкин
Сказка о рыбаке и рыбке


Я помню один светлый день в начале весны, мне было тогда одиннадцать лет. Дни стали тёплыми, но деревья ещё стояли без листвы, и можно было спутать эту пору с ноябрём, когда, уже без листьев, деревья выглядят зябко и одиноко. Но в тот год по лёгкому дрожанию воздуха вокруг веточек, а они, золотистые, были обведены серебряными линиями, окутаны сиреневой пеленой, тонкой, как паутинка, казалось, что уже началась невидимая работа, что солнце с каждым днём всё больше напитывало деревья своим теплом, вдыхая в них жизнь – значит, точно пришла весна. Птицы никогда не пели так звонко и радостно осенью, и, хотя старые, почерневшие сугробы ещё не растаяли, воздух наполнялся необъяснимой прелестью, которую нельзя было потрогать, описать или увидеть, но она чувствовалась в каждом вздохе, в еле уловимом тёплом, голубом оттенке неба, и всё внутри трепетало от счастья, самого простого и искреннего. Вот в такой тёплый и ясный весенний день ко мне приехал дядя Юра. Мама была на работе, бабушка занималась своими делами, а я пришла раньше из школы, и мы с Юрой отправились гулять. Мы поехали в парк, всегда многолюдный и душный летом, но такой спокойный, уютный в обычный будний день. Мы гуляли долго-долго, разговаривая обо всём на свете. В такие моменты незапланированной, непредсказуемой благодати мне казалось, что она никогда не закончится, что счастье моё безмерно, что оно способно изменить весь мир, и что все и каждый могли ощутить его, если бы только захотели.


Я была очень взволнованна, когда Юра разрешил мне снять куртку, потому что солнышко уже сильно пригревало, а потом угостил мороженным – сливочным пломбиром, заключённым между сахарными вафельками, и я ела его, щурилась от яркого света, а белые струйки сладкой подтаявшей массы так и норовили затечь в рукав, щекотали и холодили кожу одновременно. Тогда Юра протянул мне платок – он всегда носил с собой серый или голубой клетчатый носовой платок из хлопковой ткани. Я вытерла пальцы и слипающиеся губы – как хорошо мне было! Юра улыбнулся и сказал, что мы не расскажем маме, что я ела мороженное на улице, да ещё без куртки. А я только радостно закивала в ответ и взяла его за руку, чтобы идти дальше.


Мой дядя Юра, мамин брат, был одним из самых добрых людей, каких я встречала в жизни. Он любил меня, и ребёнком я ни на мгновение не сомневалась в его искренности. Подкрепляя мои чувства, мама рассказывала, что, узнав о моём рождении, Юра упал в обморок – так сильно он переживал за свою сестру и был рад моему появлению на свет. И мама с гордостью подчёркивала, что он не был так взволнован даже когда, пятью годами раньше, родилась его собственная дочь – моя двоюродная сестра Ира.


Я мало знала о детстве и отрочестве дяди Юры, его отношениях с родителями: как близки они были, какие радости и невзгоды делили. Я знала, что Юра никогда не говорил о них плохо, потому ли, что скрывал настоящие болезненные чувства от того, что творилось дома, или же потому, что было непринято вспоминать о грустном, но уже взрослым мужчиной он всегда ухаживал за могилой отца и звонил матери каждый день, готовый прийти на помощь в трудную минуту.


Юра, как просто называла его я, был умным и озорным мальчиком, он любил шлёпать по лужам с такой силой, что возвращался домой промокший, в хлюпающих ветхих ботинках, но счастливый, с сияющей улыбкой на лице. Он много читал, интересовался науками, наверное, как его младшая сестра позже, вдохновлённый примером своего отца, сидевшего за письменным столом над книгами и конспектами. На немногих семейных фотографиях я видела дядю Юру прильнувшим к отцу, любовно и нежно обнимавшим его за шею. Сколько искренности и тепла было в его взгляде! Наверное, сын очень любил отца, восхищался им, тянулся, внимая каждому слову, ища совета и похвалы.


Закончив школу, дядя Юра поступил на факультет нефти и газа, и началась длинная череда его поездок по стране, сперва в составе студенческих отрядов, а позже – в командировки на испытание нефтяных и газовых скважин. Юра ходил в походы на байдарках, пешком в горы и видел много удивительных и красивых мест России. Бабушка рассказывала, что после очередного похода она всё никак не могла отстирать его одежду, сколько ни полоскала тёмно-зелёные брюки и куртку-ветровку, вода в тазу оставалась чёрной, а сын не признавался, что же случилось, где он так запачкал свои вещи, и, только улыбаясь, отвечал, что свалился в грязную лужу. Чуть позже все узнали, что Юра увяз в болоте, но в последний момент товарищи спасли его, и поэтому он не хотел попусту пугать и расстраивать мать – всё ведь обошлось. Ещё бабушка с особенной гордостью повторяла одну и ту же историю, как в один из приездов сына домой, когда все они ещё жили в коммунальной квартире, в общей кухне Юра делал чай или мыл посуду, а пьяница-соседка, вечно свирепая в своём отуплении, замахнулась пустой бутылкой, чтобы из-за спины ударить молодого человека по голове, но мать спасла сына и остановила злодейку.


В одной из первых командировок в Зауралье Юра встретил молодую, красивую женщину. Она сразу обратила внимание на высокого, кучерявого, немного застенчивого, интеллигентного юношу. Он не был нахален и хвастлив, как провинциальные парни, окружавшие её каждый день, бьющиеся, как петухи, за свидание с ней, нет, он смотрел ясными добрыми глазами сквозь круглые, в тонкой оправе, очки и смущённо улыбался. Она же околдовала, пленила его так сильно, что он не смог устоять перед ней и домой вернулся женатым. Это была любовь пылкого, неопытного человека, который не боялся ничего, не знал преград для своих чувств и от того принял любимую безропотно и милосердно. Молодая жена взяла с собой маленькую девочку – дочку, которая появилась у неё в прошлых отношениях.


В то время мама и бабушка уже переехали в отдельную квартиру, куда дядя Юра и привёз свою новую семью. Но не прошло и нескольких месяцев, как жена стала всё реже бывать дома, исчезая в неизвестном направлении, допоздна не возвращаясь, не затрудняясь объяснениями и не заботясь не только о муже, но и о собственном ребёнке. Её дочь, лет пяти или шести, оставалась то одна дома, то под вынужденным присмотром тех, кто оказывался рядом. И однажды моя мама, вернувшись с работы, нашла её на полу в кухне, в одиночестве – девочка очистила луковицу, закатившуюся под стол, и откусывала от неё, потому что была так голодна, но в тот день никто ещё её не кормил. В конце концов, подыскав в Москве кандидатуру получше, молодая жена оставила мужа, забрала дочь и съехала с квартиры.



Второй раз Юра женился в конце семидесятых годов. Он встретил будущую жену на предприятии нефти и газа, где работал. На свадебных фотографиях он единственный, среди немногочисленных гостей запечатлён по-настоящему счастливым. Его лицо сияло, и губы словно не могли уже сомкнуться, так широко и весело он улыбался рядом с возлюбленной. В его глазах блестели искорки задорного ребяческого счастья, когда всё внутри наполняла безграничная радость и мечта о необыкновенной жизни. Но обводя взглядом фотографию, я больше ни в ком не видела даже тени похожей радости: моя мама, молодая и красивая девушка, стояла с отрешённым, потерянным лицом, точно предательская зависть, невольно и нежданно для неё самой, подтачивала любовь к брату, омрачала предчувствием будущего, её собственного, одиночества; рядом с ней – её мать, раздувшаяся, как жаба, не в силах приподнять уголки рта в вежливой улыбке и оттого похожая на истукана; отец невесты приютился где-то сзади и несмело выглядывал из-за плеча моей бабушки, подвинутый, точно вытесненный, в чёрную тень комнаты, застывший с удивлением в глазах; младшая сестра невесты, тонкая и стройная, улыбалась загадочно и странно, будто представляла собственную жизнь более заманчивой, словно кичилась перед старшей сестрой свежестью и грацией; но самым отталкивающим было лицо матери невесты – едва ли лицо женщину вообще, так сурово и неприглядно морщины очерчивали, как засечки на дереве, её тонкие сжатые губа, а глаза, холодные и пустые, смотрели безжалостно и прямо, точно её саму удручали тяжёлые думы, а не наполняло материнское счастье; и, наконец, рядом с Юрой, его молодая жена, рыхлая, кудрявая, как пудель, с гордо поднятым подбородком и чёрными изгибами бровей, с правой рукой, нарочито развёрнутой к фотографу, чтобы стало заметно обручальное кольцо – женское тщеславие и превосходство замужней дамы безошибочно читались в её глазах.


Через девять месяцев, как и положено, родилась моя двоюродная сестра Ира. Я помнила её столько, сколько помнила себя – дядя Юра с семьёй всегда приезжал к нам в гости, особенно летом. Я тянулась к Ире, не только от того, что она была старше и интересней, что знала так много, по сравнению со мной, совсем ещё несмышлёной, но и потому, что мне хотелось дружить с ней по-настоящему; мне становилось тепло от мысли, что у меня была, пусть и не родная, но сестра, точно кто-то ещё мог бы полюбить меня, стать близким человеком. Было время, когда казалось, что моя мечта почти исполнилась, но я лишь видела то, что хотела видеть. Ира была необыкновенно умной, но и одновременно странной девочкой, необъяснимой, непонятной. Она напоминала маленького отшельника или пришельца с другой планеты. Она не была холодной и бессердечной, но казалась абсолютно отрешённой от этого мира и не по годам рассудительной. Ира никогда не обижала меня, но и не тянулась, скорее, её отношение было снисходительным покровительством старшей сестры над бедной, болезненной младшей сестрёнкой. Я вглядывалась в Иру, в её, как мне казалось, добрые глаза, но в них ничего не менялось, ничего не происходило, словно, никогда не зная неистовой радости, она не могла и представить гнетущую грусть, а лишь смотрела непроницаемым взглядом, присутствуя рядом и одновременно где-то ещё. Мы часами болтали по телефону, что давало мне ложное ощущение дружеской близости, но, если не созванивались месяцами, то точно не существовали друг для друга. Ира всегда говорила простые, понятные вещи, могла без стеснения и бахвальства поддержать разговор с любым взрослым человеком на семейном застолье, но, казалось, она никогда не вникала в самую суть своих или чужих слов, а её собственные интересы были не ясны для меня; и вот так, чем старше мы становились, тем меньше общего было между нами: заговаривала ли я пылко о том, что хотела стать художником, когда вырасту, или о своих первых увлечениях мальчиками, Ира оставалась одинаково вежливой и равнодушной. Она никогда не рассказывала мне о друзьях или молодых людях, о своих любимых занятиях или мечтах. Ира читала книги из школьной программы и говорила, что будет, как и родители, работать на предприятии нефти и газа. Мы взрослели и однажды уже ничто не связывало нас, и тонкая ниточка когда-то сестринской дружбы окончательно оборвалась. Из немногих рассказов дяди Юры, я позже узнала, что Ира действительно стала работать, там, где до пенсии работали её родители, она никогда не приводила домой друзей или подруг, поддерживая приятельские отношения только с двоюродными сёстрами по линии её матери, и никто не знал в ней девушку, стремившуюся понравиться противоположному полу, и когда смогла, она поселилась отдельно от родителей, потому что не выносила постоянного шума других людей. Она приходила с работы и долго сидела дома одна, размышляя в полузабытьи, или слушая радио, а потом рано ложилась спать. Последний раз я видела двоюродную сестру на похоронах бабушки – она была похожа на тень. Её лицо, которое должно было выдавать нашу разницу в возрасте, было лицом ребёнка, гладким и непорочным, почти не тронутым временем и одновременно постаревшим, запылённым от серой и однообразной жизни.


Пока была жива, бабушка, по крайней мере на словах, любила Иру за те качества, которые так отличали её от меня – полную противоположность своей двоюродной сестры. Ира словно собрала в себе все черты идеальной внучки: скромная, тихая, вежливая, уважительная и послушная, отличница и будущая опора в старости своим родителям. Когда бабушке для выражения отношения ко мне уже не хватало привычной брани, она ставила в пример любимую внучку: «Вот ты, бестолочь какая! А Ира! Ты посмотри на неё и посмотри на себя! Она и послушная, и аккуратная, всё-всё делает сама, и учится хорошо и взрослым не мешает! А ты что? Сладу с тобой нет! Всю душу мне измотала!» Как ни странно, но эти обидные слова никогда не портили моего отношения к двоюродной сестре, а только обостряли чувство несправедливости за отношение ко мне бабушки. Это ничего, если она ценила другую внучку больше, но неужели я была настолько плоха, что совсем не заслуживала тепла?


Читать продолжение главы

Tags: #яостаюсьдома, взросление, дети, детство, история маленького человека, моя книга, мужчина и женщина, родители, семья
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 9 comments