Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Свидетельство о рождении

8D8A2773.jpgГлава девятая
Свидетельство о рождении


Одобрительный шёпот пронёсся

в толпе сорванцов, как будто бы то

обстоятельство, что отец мальчика

умер и похоронен на кладбище,

возвеличило его и унизило того,

другого, у которого совсем не было отца.

Мальчуганы, отцы которых по большей

части были грубиянами, пьяницами,

ворами и тиранили своих жён, подходили

всё ближе и ближе к Симону: казалось,

они законные дети, хотят задушить

незаконного.

Ги де Мопассан

Папа Симона


Моё имя происходит из старославянского языка и означает «вера», являясь переводом древнегреческого слова «Πίστις» («пистис»). Как только начала осознавать себя, я очень возгордилась им, оно нравилось мне – в нём заключалась сила и лаконичность, оно было самодостаточным, от него не существовало полных или кратких форм, хотя встречались люди, кто обращались ко мне «Вероника», но я сразу исправляла их. Кроме того, была в моём имени и уникальность – я не знала много людей-тёзок.


Мама часто рассказывала, что назвала меня так, потому что верила в меня, в моё рождение и особое место в её жизни. От этой истории мне становилось не по себе, словно в само моё существование вкладывали непостижимый для меня смысл, надежды, которых я не могла и не хотела оправдать. Была неприятной и духовная связь имени со святыми людьми, историями о христианских великомученицах Вере, Надежде, Любови и матери их Софье, день которых приходился на тридцатое сентября. Я не знала, почему нельзя было просто оставаться Верой, но необходимо отождествляться с душами умерших, пусть даже и праведными.


Девичью фамилию я получила от мамы, и она содержала в себе корень от названия небольшого глиняного сосуда, служившего для разных хозяйственных нужд. Из чего легко сделать вывод, что наши предки, скорее всего, были гончарами, ремесленниками или сверхэкономными, практичными людьми, знавшими толк в правильной организации быта и всё, что несли в дом, хранили в этих глиняных горшках. Ещё слышала я, что якобы в Пензенской области была деревня, где у всех жителей точно такая же фамилия и занимались они гончарным делом. Встречала я и другую версию, согласно которой фамилия, полученная мамой от её отца, значилась как родовое прозвание в списках бояр и других знатных людей времён правления Ивана Грозного, и считалась на Руси, а позже в России, довольно редкой (в это легко поверить, потому что больше никого с такой фамилией я не встречала в жизни). Так и видела я, как, потихоньку впадая в немилость сменяющихся царей, беднели бояре-однофамильцы и переселялись всё дальше от Московского Кремля, в землю, вскоре ставшую Пензенской, и, чтобы справиться с горечью опалы, садились они за гончарный круг, проливая слёзы над и так сырой глиной.


С отчеством дело обстояло сложнее. Это была странная часть моего самоощущения, окружённая таинственностью и почти религиозным предубеждением, создавшим историю, единственным назначением которой было соблюдение внешних приличий перед безликим осуждающим обществом. Когда я стала старше и узнала, кто мой настоящий отец, то спросила маму о своём отчестве: почему она не записала настоящее. Сначала она ответила, что сделала это, потому что отец не жил с нами, оставил и, как будто поэтому, не был моим отцом. Но позже я узнала другую причину, которая, думаю, была истинной. Если бы в свидетельстве о рождении стояло настоящее имя моего отца, раскрылась бы любовная связь моих родителей, а когда спустя время эта тайна потеряла значимость, отчество так и осталось выдуманным.


Когда мне было четырнадцать лет, я получила свой первый паспорт. Это был особенный день: мне словно выдали долгожданное доказательство моей жизни, подтверждение, что я существую, что теперь я полноценный человек, равноправный со всеми остальными. Я много практиковала подпись, перебирая комбинации букв, сокращений, декоративных росчерков и завитков. Мне хотелось, чтобы подпись отражала меня. Здесь, правда, я терялась: в каком именно элементе такая символичность могла бы проявить себя, возможно, в самой первой букве «В», её линиях – она была особенной для меня – первой буквой моего имени. И я подумала, как это странно, что в традициях русского языка, в записи полного имени человека, почти всегда вначале следовала фамилии, а ведь имя – это что-то единственно собственное у человека и очень важное. Пусть сам он не выбирал, но оно принадлежало только ему, в то время как фамилия – часть имени целого рода, а отчество – имя отца и вовсе совершенно непостижимая вещь. Почему отчество, почему не «матчество» — тоже интересовало меня. Я не понимала, каково было назначение отчества. Во мне оно вызывало лишь неприятные ассоциации: сама фонетическая концепция отчества казалась неблагозвучной и старомодной. Если кого-то звали Николаем, и к нему так и обращались, то в воображении возникал образ молодого энергичного человека, но стоило только прибавить отчество, и вопреки законам природы, этот человек, в полном расцвете сил, старился в мгновении ока, превращался в скучного, а, возможно, и ворчливого, старика, например, Николая Ивановича. Ещё не любила я отчеств и от того, что никогда не могла их запомнить. В школьные годы это стало моим наваждением, и прежде, чем обратиться к учителю или дальнему родственнику, я внутренне тужилась, пытаясь выудить в глубине памяти длинную вторую часть имени человека. И я завидовала языкам и культурам, где люди довольствовались только именем и фамилией, и вполне были счастливы.


Рассмотрев внимательно мой новый, чистый, хрустящий страницами паспорт, мама трагически произнесла: «Вот видишь, Семёнов даже не предложил тебе взять его отчество!» Это было ещё одной причиной для неприязни к отчествам: я знала, что моё – было не настоящим, и мама считала своим долгом подчёркивать это при каждом удобном случае. Как будто было недостаточно, что я и так чувствовала себя безотцовщиной. Я знала, что жила с вымышленным отчеством несуществующего человека, записанного отцом в моём свидетельстве о рождении, и так выходило, что оно превратилось для меня в пустой звук, стало чем-то далёким и не имеющим смысла – лишь маской благочестия. И я не могла сохранять спокойствие, думая о своём полном имени. Подобно тому, как тело отторгает пересаженный орган, я внутренне всегда отторгала навязанную мне, вместе с именем, личность. И одновременно понимала, что это вопрос восприятия, почти философского отношения к случившемуся: ведь если бы я никогда не знала настоящего отца и верила в смерть выдуманного, я бы и не знала о ложной природе моего отчества. Но я знала, и это меняло всё! Я знала, что в первопричине моё рождение было сопряжено с обманом, и моё представление миру всегда нуждалось в приукрашении – и я не могла с этим смириться. И если раньше, когда ещё не было фамилий, отчества служили для выделения, обозначения человека из круга его собратьев, то как же могло определить меня не настоящее отчество? Кем была я? Ребёнком, которого скрывали, которого не признавали, тыкая пальцем и называя незаконно рожденным?



Да, я появилась на свет как внебрачный ребёнок. Таких детей в старину называли ублюдками. И хотя они не выбирали родиться, а, если бы и могли, то выбрали обратное, отношение к ним было самым презрительным за их происхождение. Так было во все века, не изменилось это и в конце двадцатого. Но я всегда думала, что единственные, кого следовало считать ублюдками, это родителей, по глупости и жестокости обрёкших собственных детей нести клеймо позора. Казалось немыслимым, что ребёнок мог быть законно и незаконно рожденным: неужели существовал закон, дающий и отнимающий это право?


Сколько себя помнила, родственники со стороны бабушкиных братьев и семьи дяди Юры обсуждали моё происхождение, демонстрируя, что в этом было что-то недостойное, заслуживающее более правдоподобной и стройной версии, а ещё лучше – соблюдения режима строжайшей секретности. Мне постоянно подсказывали, что я могла или должна говорить о себе, чего говорить нельзя ни в коем случае, потому что про это могли узнать неведомые «другие». Использовались разные отговорки, чтобы предотвратить моё появление на семейных торжествах, когда маму и бабушку приглашали в гости. Одной из самых искусных выдумок стала история о злосчастном тринадцатом кусочке. Меня не хотели видеть на одном из юбилеев бабушкиного старшего брата во имя спасения от зловещей магии числа тринадцать, которое непременно наложило бы проклятие на семью дедушки Миши, так как вместе со мной оно составляло точное количество гостей в его доме. Моя мама оказалась двенадцатой, и на её присутствие заклятие уже не распространялось.


Я сходила с ума от этой мышиной возни и вечных интриг. В голове путались версии и правда с вымыслом. Я не понимала, кто я. Я терялась в наскоро состряпанных, трещавших по швам, историях, и не могла запомнить, кому и что можно и нельзя было говорить. Мне хотелось провалиться сквозь землю, потому что происходящее было мне не под силу. Я превратилась в беспомощную марионетку в руках взрослых, пытавшихся спрятать свои грешки в моей искусной актёрской игре – они искренне полагались на меня.


Однажды в школе учительница попросила нас, первоклассников, рассказать о своей семье: родителях, братьях и сёстрах, бабушках и дедушках, домашних питомцах. Я сидела в среднем ряду и в смятении ждала своей очереди – я волновалась, потому что не представляла, как рассказывать обо всём правильно. Тогда ещё я ничего не знала о своём отце, а мама говорила о нём очень неопределённо. Как-то вскользь она лишь заметила, что отец умер, но я, необъяснимо для себя, не поверила ей. Если папа умер, почему у нас не было ни одной его фотографии, или их с мамой свадебного портрета, ведь должно же было хоть что-то остаться в семейном альбоме. Не было и вещей, которые могли когда-то принадлежать ему. Я знала свою фамилию, и что она была записана в графах обоих моих родителей в свидетельстве о рождении. И это вызывало недоумение и множество вопросов, ведь ту же фамилию носил мой дядя Юра и его отец, мой дедушка, и я понимала, что мой отец не мог быть их родственником, значит, выходило, что по какой-то причине он взял фамилию моей мамы. Я спросила её об этом, и она, без малейшего промедления, ответила, что у моего отца была фамилия Какашкин, поэтому он и решился её сменить. Наверное, ребёнком, я выглядела и вела себя, как простофиля, если заставляла взрослых выдумывать такие небылица и полагать, что я поверю. Я ничего не ответила и больше не спрашивала маму об отце. И все эти маленькие лжи, несоответствия вызывали во мне непрекращающееся беспокойство, словно происходило что-то нехорошее, но что, я никак не могла узнать. Я совсем запуталась в том, кто был мой отец, почему он не был с нами, что стало с ним. Была какая-то тайна, которую от меня скрывали, и каждый что-то недоговаривал, надеясь, что, возможно, я никогда не узнаю правду или больше никогда о ней не спрошу. Когда учительница наконец-то обратилась ко мне, я сосредоточенно молчала, словно до последнего лелеяла надежду на рождение внутри другой, хорошей, истории. Молчала и учительница, а дети обернулись и смотрели на меня испытывающее со всех сторон. Потупившись, я еле слышно ответила, что у меня нет папы, а по рядам прошуршал удивлённый шёпот – ребята не верили, что такое бывает. Сказать на это мне было нечего.


Каждый год, пока я училась в школе, мы с мамой отдыхали в подмосковном доме отдыха. Наведывавшийся раз в месяц дядя, по фамилии Семёнов, отвозил нас туда на машине, а иногда приезжал в течение отпускной смены на денёк – сходить за грибами или ягодами. Был как раз такой день и мама сказала мне голосом полным мистического волнения: «Говори всем, что это твой папа». Я не знала, кто эти «все» и почему нужно говорить неправду, словно было что-то плохое в том, что у меня просто не было папы. Это случилось раньше, чем я сама начала обо всём догадываться. Тогда же я не понимала происходящего – я была слишком мала. Мама говорила выучить его отчество – дочь должна знать полное имя своего отца – а я всё никак не могла запомнить и мне было страшно от того, что я делала что-то не так, неправильно. И было так неловко, странно и стыдно притворяться. Когда Семёнов приехал, мы вместе отправились на прогулку. Моему волнению не было предела. Я не замечала людей, которые действительно были с нами, наверное, какие-то знакомые-отдыхающие – это для них я готовилась выступать. Я всё время смотрела перед собой и хотела любой ценой избежать необходимости как-либо обращаться к нашему гостю. Но все вокруг были так веселы и непринуждённы, что я не могла уклониться от общения. Несколько раз тихо, и запинаясь от неестественности происходящего, я назвала его «папой». О как странно это было! Я никогда не представляла, что такое простое слово может быть так трудно сказать. «Папа» – слово не из моего детского словаря, слово, которое, как оказалось, я не знала и не умела произносить, словно нелепая тарабарщина – слово из чужого языка. Я ждала одного – завершения прогулки, а потом, почти в самом конце, проговорилась, назвав отца по имени. У меня ёкнуло внутри, горячая волна ударила в голову: «Я выдала маму, не справилась с её просьбой, провинилась перед ней!» Я не помню её в тот момент, но знаю, что она слышала. Я хотела как-то исправить свою дурацкую ошибку в присутствии зрителей и тут же придумала, что иногда в шутку обращалась к папе по имени. Не помню, как всё закончилось – так я была напугана. Я слышала молчание мамы, оно было хуже, чем крик, словно всё хорошо, но скрытый смысл тишины был иным: «Я поговорю с тобой позже…» Мы вернулись в номер, и она с отчаяньем начала ругаться на меня, говорить, что я всё провалила, что на меня нельзя положиться. Наверное, она была права… Она казалась такой расстроенной, словно случилось что-то непоправимо ужасное. И вдруг она крикнула мне: «Дура!» Я замерла. Я не верила, что она была способна на такое: для неё я оказалась настолько глупа, не справившись с данной мне ролью, так опозорив её, что заслужила всё это. Но я искренне не понимала случившегося, этого странного представления. Что ж, я предала маму, а она – меня! Вся злоба, которая раньше лилась на меня, была ничем по сравнению с одним этим словом. Я ожидала такого от бабушки, но никак не от мамы. Она звучала как чужой человек, который не знал, не любил, который стыдился меня, как и все остальные. Почему она втягивала меня в свои игры? Какое отношение я имела к тому, что произошло у неё с моим отцом, и почему я расплачивалась за это? Я не понимала, что огорчило её: была ли это злость на саму себя за ошибки прошлого, и она только выплеснула её на меня? Была ли это злость на мужчину, который бросил её? Я не знала ответа. Передо мной разворачивались события, которых я не могла понять – это был театр абсурда. Перед кем и почему хотела она показать, что у меня был отец? Мне это было не нужно. Значит, для себя –  значит, стыдилась, что у неё был ребёнок, но не было мужа. И почему тогда ни сказала, что муж погиб, и кто вообще стал бы спрашивать?


Вспоминается ещё один летний день, в том же доме отдыха, но мне уже тринадцать лет, и мы с мамой снова ожидаем приезда отца. В нашем номере открыты окна, и ветер, запутавшись в занавесках, надувает их, как паруса. Воздух тёплый и немного влажный, как перед дождём или сразу после – это мягкий, чуть облачный, но очень приятный день. Кажется, невозможно нарушить умиротворение в душе и природе – вот как бывает хорошо. Но потревожить благодать также легко, как испортить неуклюжей помаркой белоснежную чистоту бумаги – одна секунда разделяет эти состояния. И прелесть июльского дня вдруг исчезла для меня, всё сжалось до маленького сумрачного кружка в памяти, пропали все звуки, кроме голоса мамы. Я не помнила, как всё началось, что побудило её заговорить со мной. Я не видела её лица, не помнила рядом, лишь её голос и я в пустоте с опущенными руками, ошеломлённая болью, последовавшей за словами: «Ты знаешь, Семёнов очень осторожно предложил мне сделать аборт, когда узнал, что я беременна тобой. Сказал, что сейчас лучше поступить так, а потом мы поженились бы и завели ещё ребёнка». Безумие и жестокость её неожиданного признания оглушили меня. Я молчала – всё казалось дурным сном, происходящим не со мной. Как выброшенная из воды и бьющаяся о деревянные мостки рыба, я открывала рот, но не могла ответить. Почему мама поведала мне эту историю, когда вот-вот должен был войти мой отец? Как смогу я теперь смотреть на него, говорить с ним, находиться рядом? В очередной раз, выражая боль одинокой и уставшей матери, она не только изливала собственные чувства, она ранила мои: в ней говорило разбитое сердце, но во мне слушали уши нежеланного ребёнка, которому слишком часто напоминали об этом и укоряли самим фактом рождения. Я нигде не могла скрыться от чудовищной правды, которая вырывалась наружу и била меня наотмашь. Какой высший, скрытый от понимания, смысл был во всём этом? Стремление ожесточить ребёнка против отца, к которому я и так никогда не была привязана, желание заставить меня ненавидеть его так же сильно, как делала она, лишило мою мать милосердия и чувствительности. Как и все вокруг меня, она потакала эгоистическим порывам, не зная меры, не имея сомнения и не чувствуя, что творилось в моей душе.


Я оказалась в ужасном положении: узнала что-то, что никогда не хотела бы знать, но мне нельзя было уйти, скрыться, чтобы не видеть отца хотя бы в тот день, только ни тогда, чтобы постепенно затихла боль, прошла обида, как это случалось всегда после очередного унижения. Отец приехал в хорошем расположении духа, что-то рассказывал, сидя на подлокотнике дивана, пил кофе, а я всматривалась в его лицо и пыталась понять, что же происходило у него внутри, что почувствовал он, когда мама отказала избавиться от меня, когда я родилась. Я была так зла на него, он казался жалким и ничтожнейшим из людей. Мне хотелось наброситься на него, колотить, что есть сил, кричать ему, что он мерзок и труслив – но я не могла бы этого сделать.


Намного позже, повзрослев, я перестала осуждать отца за желание лёгкого разрешения неприятной для него ситуации. Это было настолько естественно, что странно, как мама не видела ничего сама и возмущалась все эти годы. Разве мог человек, подобный моему отцу, проявить себя более достойно? Не было ничего логичнее, чем страх легкомысленного, недалёкого любовника перед нежеланным результатом романтической связи с женщиной, которую он никогда не любил. Иначе и быть не могло, но, чтобы ни совершали мои родители в прошлом, я предпочла бы никогда не знать этого. Прошлое нельзя изменить, так зачем же насильно делать меня его частью, заставлять разделять чувства, которые не причиняли отцу никакого вреда, а лишь разрушали маму, а потом и меня. Она много ещё рассказывала, каким подлецом он был, как не могла она примириться с тем, каким он был человеком. Но ведь это она выбрала его, она не смогла отдалиться, прогнать, вовремя уйти, сменив в итоге любовь на ненависть, а позже – призрение.


Годом раньше я узнала от мамы, «официально», правду. «Знаешь, кто твой отец?» – сказала она однажды. Тогда я испытала удивление и непонимание от того, что она, наконец-то, захотела поделиться со мной подробностями моего рождения. Раньше эта тема была запретной, а теперь она неожиданно сама поднимала её. Мне было тяжело, не хватало знаний, жизненного опыта, собственной системы ценностей, чтобы защитить себя от первой болезненной правды. Проницательно, как будто взрослая, я понимала всю невероятную странность её вопроса, – ведь он был жестоким, а я – ещё ребёнком. Мне не хватало слов, чтобы выразить мысли – я не умела пока говорить на том языке взрослых, с каким ко мне обращались. Я понимала намного больше, чем могла выразить. И я хорошо запомнила тот день. Снова лето, только уже в Москве – улица перед нашим домом. Мы с мамой возвращались с прогулки. Я почему-то шла впереди, и она из-за спины спросила меня, знаю ли я, кто мой отец. Я почувствовала себя неприятно, я не любила, когда мама начинала вкрадчивым низким голосом спрашивать о том, о чём первая я не могла бы с ней заговорить – это было нечестно, словно меня испытывали, а я не знала верного ответа. Был ли её вопрос риторическим, как предлог для начала тяжёлого разговора, или мама действительно хотела знать, задумывалась ли я о своём отце, но я лишь смущённо и боязливо молчала. Мы продолжали путь, приближаясь к дому – я двигалась машинально, боковое зрение смазывало улицу, деревья, смягчало солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, я не замечала прохожих, только неприятно ощущала на себе выжидающий взгляд мамы, будто, кроме слов, она могла обращаться ко мне мысленно, и этот язык был страшнее – он давил и принуждал меня. Наконец, она коротко сказала, что Семёнов и есть мой настоящий отец, и больше ничего не добавила, снова выжидая… Моего удивления, ответа, расспросов. Но я не знала, что сказать, для меня в этом уже какое-то время не было ничего нового, я лишь недоумевала, что заставило её вдруг признаться. Я ничего не ответила. Чувство неловкости, желание спрятаться и ничего ни с кем не обсуждать – всё, чего тогда мне хотелось.



Я всегда была сообразительнее, чем обо мне думали взрослые. Уже маленькая я научилась особо воспринимать происходившее вокруг, сопоставляя факты и делая выводы. И с определённого момента в детстве, знала, кто был моим отцом, задолго до маминого объяснения. Мысленно я проводила расследование, и оно завершилось успешно. Никто не говорил со мной об этом до моих двенадцати лет, я никогда не подслушивала чужих разговоров, эта мысль однажды просто пришла мне в голову, а слова мамы, позже, лишь подтвердили предположение. Мне было девять лет. В тот вечер мы с мамой поругались, и я отправилась мыться, первый раз в жизни сама, обычно это делала она. Одна за закрытой дверью я могла наконец-то думать, о чём захочу, в тишине – всё казалось новым и необычным – я не знала, как было принято у других девочек, мылись ли они сами или это делали их мамы, и потому было так странно впервые намыливаться самой, мыть голову – я очень боялась попасть пеной в глаза. Я ощущала себя взрослой и мне казалось, что я успешно справляюсь задачей, а когда вытиралась, ещё стоя внутри ванны, в голове тихо прозвучало: «Он – мой отец».  Я застыла с полотенцем в руках, глядя перед собой и одновременно в никуда, чувствуя босыми ногами мокрую гладкую ванну, и слова повторились: «Наверное, Семёнов – мой отец». В тот самый миг я узнала, что это всегда волновало меня, и, как только смогла услышать собственные мысли, ответ пришёл сам собой. Мама не замечала, не знала, что я внимательна к незначительным деталям, что умела видеть, запоминать и анализировать… И я видела. Я замечала в лице Семёнова сходство с моим – я была совсем не похожа на маму. Однажды я отметила, что форма его ушей в точности, как форма моих – я научилась, пользуясь двумя зеркалами, смотреть на свой профиль. Как-то навещавший нас дядя упомянул, что может подмигивать только одним глазом – правым. Такое же свойство было и у меня: мне никогда не удавалось отдельно от правого закрыть левый глаз. Я не знала ещё о существовании генетики и наследственности, и до сих пор не уверена, передаются ли такие свойства от родителей к детям, но тогда, ребёнком, для меня было достаточно этих маленьких, но очень важных открытий, чтобы видеть в них доказательство того, кто же был моим отцом. Я не испытала радости или грусти – всё просто встало на свои места, прояснилось, как мутный образ. Я ничего не спросила у мамы – ни в тот вечер, ни позже – я не знала, как спросить, и можно ли было об этом упоминать, пока сама она ни рассказала мне то, что я и так уже знала.


Совсем маленькая я была не уверенна, какие отношения связывали маму с дядей, навещавшим нас раз в месяц. Его визиты казались мне странными, потому что я не понимала, кем он нам приходился. Мама не говорила, а я не осмеливалась спросить. Я называла его по имени, он же вёл себя ни как мой папа или родственник, скорее, как мамин знакомый. В нём чувствовалась даже некоторая холодность по отношению ко мне. Лишь изредка он играл со мной и даже пытался в шутку шлёпнуть по попе, но это вызвало во мне раздражение. Я огрызалась и убегала – больше он меня не трогал. Иногда он мог, как бы понарошку, стянуть у меня из тарелки еду, чего я допустить тоже не могла, потому что не делилась с малознакомыми людьми. Тогда отец нараспев произносил детскую потешку: «Песенку нашего медвежонка знают все вокруг: «Сколько меня не упрашивай, добычей не поделюсь!»».


Мысленно я возвращаюсь к самому первому воспоминанию о родителях. Оно туманное и выцветшее, как старая фотография. Мне было три или четыре года. Отец собирался уезжать, и мама провожала его в коридоре. Она, наверное, только что отвела меня в комнату, но я слышала голоса и тихонечко вышла обратно и, спрятавшись за шкафом, выглядывала, как из укрытия. Отец тайком поцеловал маму в щёку, притянув к себе за талию. Это был необычный поцелуй: я ещё не видела, чтобы кто-то другой так целовал мою маму. Думаю, что в то время мама и отец ещё были вместе. Наверное, после разговора об аборте у них было много времени для примирения.


Мама рассказывала, что их отношения окончательно оборвались, когда мне было шесть лет. Врачи диагностировали мне лейкоз, но она не могла принять такое заключение и хотела сделать новое исследование в другой больнице. Результаты должны были сообщить на следующий день, но мама узнала, что если подождать несколько часов, то всё будет известно быстрее. Ответ оказался отрицательным, а первый диагноз – ошибочным, – я была здорова, и мама вздохнула с облегчением, но отец, знавший обо всём, возивший нас на повторный анализ крови, не спросил о результатах. «Тогда во мне всё умерло к нему…» – сказала мама о своих чувствах, в свойственной ей театральной манере.


Когда уже в юношеском возрасте я хотела примириться с отцом, потому что вдруг осознала, что лучше любой отец, чем – никакого, мама строго и надменно осудила меня за это внезапное желание – она противоречила самой себе. И моя голова опять шла кругом: даже повзрослев, я не могла ясно видеть события собственной жизни и роли моих родителей в ней. Мама не желала слышать, как я говорю об отце между нами, в третьем лице, «отец», и упрямо называла его по фамилии, всякий раз подчёркивая, что я была ему не нужна, не была ему дочерью, что он подонок, а после обиженно замолкала или отпускала колкое замечание, лишая меня, тем самым, права наконец-то иметь отца, хотя бы в своём воображении. Тогда это было очень важно для меня. Мне казалось, что, обращаясь мысленно к отцу, как принято в других семьях, я обретала себя, становилась полноценным человеком. Мне так хотелось, чтобы отец признал меня, сказал, что я его дочь, что всё-таки, несмотря на годы молчания и притворства, он всегда любил меня и скучал – что я хоть немного нужна ему. Мама продолжала упрекать меня, колоть своим сарказмом, а я – повторять «мой отец», пока однажды, окончательно ни потеряв терпение, сказала ей: «Мама, я не виновата в том, что произошло у тебя с моим отцом, я не выбирала его себе в родители, и я как нормальный человек, точнее, я хотела бы когда-то им стать, имею право на отца или, по крайней мере, думать, что у меня есть отец, нравится это тебе или нет!» Мама ответила смиренным молчанием и больше не поправляла меня, но страшный механизм был запущен. Всякий раз, когда я упоминала отца, она менялась в лице, хотя и делала вид, что это больше не трогало её, а у меня ёкало внутри, как в детстве, когда я по ошибке назвала его по имени перед чужими людьми.


Ещё через некоторое время, я спросила отца по телефону, могу ли обращаться к нему как дочь – я надеялась, что это поможет состояться долгожданному разговору между нами и всё впервые будет решено, всё прояснится. Но он был сух и немногословен и сказал, что, когда увидимся, тогда и посмотрим. Надежда зародилась во мне, и я мечтала об этой встрече, как о чуде – глубоко внутри я была всё ещё маленькой девочкой, отчаянно пытавшейся заслужить расположение папы. Я ждала встречи с нетерпением, но, как это часто бывает, реальность оказалась бесцветнее мечты. Неловкость, скованность беседы, отстранённость отца, вопреки моим надеждам, указывала на его истинное отношение ко мне и место, которое я занимала в его жизни. Он отвечал уклончиво, выглядел сконфуженным, вдруг заговорил о политике, а потом сказал, что обсуждать в общем и нечего, но обращаться «папа» разрешил. Я просияла, кинулась к нему, горячо поцеловала в щёку, но он остался невозмутимым и холодным. Отец напомнил, что если хочу позвонить ему, то сперва должна отправить сообщение, чтобы проверить один ли он – что рядом нет его жены. Внешне всё стало иначе между нами, но это было моим заблуждением: отец не интересовался мной, не звонил и не писал первым, и я чувствовала себя воришкой, которого вот-вот схватят за похищение чужого папы. Я начала с горечью понимать, что легче мне не стало, потому что отец по-прежнему скрывал факт моего существования ото всех и, в первую очередь, от своей семьи. В самом его разрешении было что-то снисходительное, словно он сжалился надо мной, снизошёл. Словно только из-за старости и близости конца решил создать иллюзию покаяния и только в мыслях признал меня своей дочерью, но забыл произнести это вслух. Мы никогда не были равны и уже никогда не будем. И я стала обманывать себя, что это ничего, что так тоже хорошо, главное, что у меня теперь был отец, папа, но каждый раз, набирая его номер, я испытывала парализующий страх, что услышав мой голос и непривычное обращение, он скажет, что передумал, что всё будет только как раньше. Каждый раз я чувствовала себя виноватой перед ним. Мне было противно от ритуала предупредительного сообщения, который я проделывала перед каждым звонком. Я задыхалась от чувства несправедливости и невидимости: даже спустя тридцать лет он всё ещё скрывал меня. И перед тем, как назвать его «папой», я собирала всё своё мужество, готовила себя. Свою нерешительность я объясняла отсутствием привычки, но страх того, что я делаю что-то запретное, плохое, не покидал меня. Этот страх был ужасающим чувством. Я, как ребёнок, боялась, что папа отвергнет меня, и я успокаивала, утешала себя, что ему тоже должно быть нелегко. Но, к сожалению, он никогда не нуждался во мне, не скучал, не любил. Всё, что волновало его – сохранить в тайне ошибку прошлого, чтобы в самом конце наскоро очистить душу пустым раскаянием. И однажды я перестала звонить ему, потому что поняла, что заслуживаю лучшего отца или никакого.

Читать десятую главу

Tags: #яостаюсьдома, взросление, дети, детство, жестокость в семьях, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, поиск себя, родители, семья, трудное детство, яжмать
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 12 comments

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…