Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Семья

8D8A2722.jpgГлава двенадцатая
Семья


Стоять одному за всех и всем за одного.


В. Даль
Пословицы русского народа


В школьных учебниках всегда так восторженно писали о семье, её великой, незыблемой роли в жизни каждого человека, каждого ребёнка. «Самая большая ценность общества – это семья», – читала я на страницах такой книги. В ней рассказывалось о важности семейных традиций, нерушимости кровных связей между родными людьми – маленьким человеческим обществом, построенном на взаимопомощи и любви. И я ощутила подступавшую тошноту. Слово «семья» – короткое, заключавшее в себе столько смысла, – означало для меня совершенно иное: лицемерный фасад для средоточия всех человеческих пороков; тюрьму, в которой гнила душа, совершалось подчинение слабых сильным, в которой действовали не разум и сердце, а глупость, суеверие и произвол, в которой голос личности уступал рёву большинства – и это было уничтожение, сознательное истребление человеческой свободы в угоду сомнительных законов, восходящих ко временам жертвоприношений и родовых общин дохристианской Руси.


Я не знала любви и поддержки, о которых писал всё тот же восторженный автор. То, что окружало меня и называлось семьёй, было страшным сном наяву, от которого я не могла очнуться много долгих и ужасных лет моей жизни. Всё оказалось извращено, вывернуто наизнанку: жестокая бабушка-деспот, упрямая мать-тиран, прячущийся отец-трус и целый сонм придурковатых родственников, которые перемещались, подёргиваясь и хромая, точно подземные черти, считая долгом собираться по любому удобному случаю лишь для того, чтобы колоть друг друга упрёками, злыми шутками, вспоминать унизительные промахи и ошибки прошлого, осуждать детей и фривольность современного мира и непременно сплетничать, при этом набивая себя всем, что было на столах перед ними, не разбирая вкуса и аромата еды – главное, больше, больше, пока не разорвался бы рот и не лопнули рыхлые толстые животы – воистину это была оргия мелкопоместной нечистой силы. 


Смысл происходящего был для меня потерян. Я знала, как обсуждались и осуждались многие, кто бывал у нас, и тем не менее каждый раз они появлялись вновь. К чему было это притворство? Что связывало людей, которые так плохо относились друг другу, которые в глубине души не любили никого и даже себя?


Дорогой бабушке её старший брат, дедушка Миша – в молодости высокий, статный мужчина, – гордившийся важным положением при дворе советского режима, бывавший за границей, видевший мир во всём многообразии культур и народов, но стыдившийся моего недостойного происхождения и по-царски снисходительно относившийся к моей маме, вырастил двух выдающихся сыновей. Младший спился насмерть, не достигнув и пятого десятка, а старший был таким страстным любителем женщин, что не отличал родственниц от всех прочих дам, недвусмысленно одаривая каждую пылкими объятиями, кого целуя в шею и губы, кого пощипывая за бёдра, – и все покорно сносили незатейливую ласку, повторяя: «Ну ведь это семья!» Беззаботный Дон Жуан вырастил дочь, которая металась между подозрительными сожителями и временными работами; её сын, чуть-чуть повзрослев, имел лишь два увлечения: скрываться от работников учреждений для душевнобольных, преследовавших его по настоянию собственной матери, и, скромно облачившись только в тапки и плащ, подкарауливать в кустах прохожих женского пола, чтобы внезапно во всей красе продемонстрировать им то, чем скупо одарила его природа. Все знали всё о жизнях друг друга и стыдливо разводили руками, проявляя светлейшее христианское милосердие, как бы говоря: «Ну что ж тут поделаешь – что выросло, то выросло!»


Когда на чей-нибудь день рождения близкие и дальние наши родственники собирались вместе, я не могла найти для себя укромного места, чтобы спрятаться, скрыться от безобразного действа. Тётеньки и дяденьки – седьмая вода на киселе – привозили незамысловатые, никому ненужные подарки, приговаривая и хватая меня за щёчку: «Верочка, как ты выросла, но всё такая же худенькая! Что же ты так плохо кушаешь?» – или, если виновницей торжества была моя мама, обращались к ней, расплываясь в приторной улыбке: «Милочка, что-то ты опять поправилась!» Как нарядный деревянный болванчик я стояла причёсанная, аккуратненькая, натужно улыбаясь, выслушивая их омерзительные речи. Все обнимались, целовались, хвастались обновками – настоящая ярмарка тщеславия для сирых и убогих! Мракобесие и человеческое уродство окружали меня, и я не знала, почему мы допускали всё это и терпели. Каждого мало-мальски знакомого родственника было непременно важно поздравить по телефону с именинами и крестинами, мужскими и женскими днями, днём взятия Бастилии и окончанием Куликовской битвы. А набившее оскомину, многократно повторяемое из года в год, протёршее плешь в памяти и на языке, всегда одно и то же: «Желаю счастья, здоровья и удачи в личной жизни…» – превратилось в молитву, которую провинившихся в родстве заставляли повторять опять и снова, как «Отче наш». Невыносимо было выслушивать и встречные поздравления, и так уже выученные наизусть, а про себя я шептала, что моё счастье и удачу составило бы никогда больше не знать и не видеть этих людей. Почему никто не решился нарушить пустые, смехотворные, ничего незначащие традиции – раз и навсегда прогнать стервятников и пустозвонов из наших жизней? Мама – точно смирилась, а бабушке всё казалось забавой и весельем – наконец она могла похвастать дорогим хрусталём и безыскусными разносолами.


Сколько раз в агонии своих потаённых фантазий я выстраивала драгоценный её хрусталь в пустой светлой комнате, ровненько вдоль стены, и не жалея сил била и колола обломком железного прута. Вот оно настоящее блаженство! Но в жизни я оставалась в молчании и принуждённой покорности, потому как знала, что ребёнку непозволительно дерзить взрослым. Но я и не хотела им дерзить, – вступать в пререкания с почтенными взрослыми, –  я хотела безжалостно ставить их на место не как спесивое дитя, а как свободный человек, для которого не существовало оправдания глупости и гнусности в кровном родстве. О, это великое кровное родство! В той идеалистической книге о семье автор продолжал пламенный рассказ, говоря о кровном родстве, что его невозможно разорвать. Я же не признавала того, что было правдой лишь в чьём-то воспалённом мозгу, поклонявшемся утопии. Для меня кровная связь людей была случайностью, грустным стечением обстоятельств. Меня могли силой заставить соблюдать принятые порядки, но внутри все связи – кровные и нет – всё разбивалось в дребезги, если люди поступали, как скоты. Никто не видел и не знал этого, но в моём детском сознании не существовало авторитета старших – я надсмехалась над ним и казнила. Я не могла уважать их, если они не уважали меня, и не могла мириться с теми, кто видел во мне не человека, а лишь жалкого ребёнка. В основе моего послушания, подчинения им, таился страх быть уничтоженной, неспособность дать сдачи, но не уважение к людям, которые растили и окружали меня. И я верила, что однажды разорву этот удушающий плен, назову вещи их именами и перестану играть в фарс, стеснительно прикрывая чужие моральные недуги почитанием семейных уз.


Читать тринадцатую главу

Tags: взросление, дети, детство, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, отношения, семья, трудное детство
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 18 comments

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…