Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Бегство

8D8A2787.jpgГлава шестнадцатая
Бегство


Он есть, мой сонный мир,
его не может не быть,
ибо должен существовать
образец, если существует
уродливая копия.


В. Набоков
Приглашение на казнь


Был обычный зимний вечер, похожий на другие вечера зимы – один из многих в моём детстве, когда иссини-чёрное небо, словно пропасть, раскидывается над землёй в сизом мраке, окутывающем всё вокруг. Снег несмело поблёскивает в свете уличных фонарей, стираются очертания домов, и лишь окна квартир шашечками горят, подвешенные в воздухе. Фигуры людей кажутся силуэтами призраков и бесшумно плывут мимо, по временам вздрагивая от порывов ветра, ударяющего то в лицо, то в спину, то настигающего откуда-то снизу, как будто пытаясь подхватить прохожих – оторвать от земли. И лишь слабый хруст под ногами выдаёт осязаемое, настоящее присутствие людей. Голые деревья мертвенно стоят вдоль дорог и простирают друг другу свои безжизненные ветви. И я иду по заснеженной улице вместе с мамой, бабушкой и дядей Юрой, – мы провожаем его до автобусной остановки, как это иногда бывало, когда он навещал нас. Мне всегда было так хорошо и радостно рядом с Юрой, но после становилось невыносимо тяжело, словно он никогда и не приезжал. Я знала, что за светлые безмятежные минуты неизменно наступала расплата, и я винила себя, покорно слушая брань, которую обрушивали на меня бабушка и мама: всё в моём поведении, голосе, смехе было нестерпимо оскорбительно для них; я позорила их своей несдержанностью, и весёлостью, и никак не могла усвоить, как же ведут себя хорошие дети в присутствии гостей. И я знала, что, как только мой дядя скроется в закрывающихся дверях автобуса, обернувшись и помахав на прощание рукой, улыбаясь ласково и нежно, всё будет кончено для меня. Как хорошо знакомо было мне это чувство: я словно по секундам знала каждое действие и каждое произнесённое слово... О! Как хотелось мне остановить время, чтобы навсегда сохранить только тепло и доброту, чтобы ничто плохое больше не коснулось меня! И вдруг неизвестная, волшебная сила охватила меня всю – я почувствовала, что вот сейчас, в это самое обыкновенное мгновение, смогу спасти себя. Вырвав руку из маминой руки, я стремглав бросилась за Юрой в автобус. Я хотела уехать вместе с ним! Мне казалось, что я смогу, что наконец-то убегу и спрячусь ото зла, что никто больше не посмеет обижать меня и жестоко издеваться. Меня наполнило такое восхитительное чувство надежды от мысли, что я уеду и останусь с Юрой, что начнётся наконец-то новая прекрасная жизнь! Какая отчаянная, наивная и смешна попытка! Юра замешкался в дверях, а я уже впорхнула маленькой ножкой на нижнюю ступеньку автобуса, задохнувшись от волнения и отчаянной смелости, ощущая близость своего избавления.

Ещё секундочка, пол секундочки, и никто не смог бы вернуть меня назад, но в тот самый миг что-то с силой резко дёрнуло меня назад: мама кинулась за мной и остановила… А двери автобуса безжалостно и неумолимо захлопнулись передо мной. Только тогда, словно опомнившись от сладкого, но несбыточного сна, я осознала всю нелепость, немыслимость моего бегства и своё ужасающее бессилие. Бабушка свирепо глядела на меня, силясь что-то сказать, а мама стала отчаянно кричать и плакать, вопрошая, как могла я так бессердечно поступить с ней, какой несчастной сделала её, как жестока была в своём отношении. Как могла я бежать от родной матери, разве возможно желать подобного?! Я, неблагодарная и несносная, как посмела так ранить, причинить боль матери, которая любила меня и делала всё только ради меня? Бабушка тоже ругалась, беспрестанно повторяя, что я всем измотала нервы, что нету со мной сладу и нет на меня управы. А я стояла, опустив голову, слыша, как мама плакала о своём горе, упрекала меня, и мне было нечего сказать в своё оправдание. Всё внутри меня противилось каждому несправедливому слову моих надзирателей, каждому обвинению. Мне хотелось ответить им, что они истерзали меня, задавили, что превращали каждый день моей маленькой жизни в страдание, что я ни в чём перед ними не виновата, что больше не могу их видеть, не хочу знать, – но это были вязкие мысли, перетекавшие в моей головке, как волны легко ударяя в виски, и я не могла пока выплеснуть их в слова, придать чёткую форму, а потому только молчала. Но одно было удивительно и странно: почему никто не спросил, от чего же я решилась бежать, словно никто не мог и помыслить о подобном, словно моё возможное бегство было для них совершенно непостижимо, а потому и заслуживало осуждения, считалось преступным. Меня упрекали в неблагодарности и вероломстве, а я не знала, за же что быть благодарной, – я знала лишь страх и отчаянье, неизменное предчувствие и ощущение опасности, которая всегда поджидала меня дома.


С тех пор мечта о бегстве поселилась внутри меня. Она больше никогда не проявляла себя так отважно, как в тот грустный зимний вечер, когда мне было шесть лет; она лишь бесшумно сопровождала меня, как бы тайком, интуитивно указывая направление, – тихонько, так, чтобы я лишь намёком ощущала, но никогда наверняка не догадывалась о её покровительстве, и тем самым не выдала бы ни её, ни себя. Как крохотный маячок она светилась для меня в темноте надеждой на спасение: будь то возможность минутной передышки в тени деревьев во дворе, откуда ни мама, ни бабушка не могли уже разглядеть меня из окна и лишь отчаянно звали по имени, а я, затаившись, наслаждалась своим уединением; будь то люди, которых я встречала, заметно повзрослев, – идея бегства всегда нашёптывала, что вот этот или другой человек может помочь мне вырваться из моей темницы. Я неистово хваталась за любую возможность, иногда забывая об опасности и совершая безрассудные поступки, потому как все опасности меркли для меня в сравнении с вечным рабством, на которое, казалось, я была обречена с рождения. Единственное, что было мне не под силу – это открытое, продуманное, подготовленное бегство – такой слабой и неспособной на него я ощущала себя. Наверное, оттого я никогда и не пыталась убежать из дома в отрочестве. Мне не хватало смелости и решимости, но самым главным препятствием было моё одиночество, – некуда было бежать, – я ощущала себя одной в целом мире: полунемая, дрожащая, не умевшая говорить о своей боли, стыдившаяся её, разъедаемая чувством вины, которое так долго взращивали во мне мама и бабушка. Я хотела бегства, за которое был бы в ответе кто-то другой: мой неизвестный спаситель, который совершил бы этот великий подвиг, сам не зная того.


В восемь лет впервые в жизни я представила свою смерть как спасение. Я спокойно подумала: «Да… сейчас лучше бы я умерла…» Мне не было страшно, не было удивления или ужаса. Я стояла перед зеркалом в большой комнате, всматривалась в своё отражение и мне хотелось исчезнуть. Я не знала, как могло бы случиться это, я только знала, что люди иногда сами заканчивали свою жизнь, и мне казалось это разумным: перестать жить, если продолжать было уже невыносимо. В обрывках разговоров взрослых я, бывало, слышала о самоубийцах как о страшных грешниках; о том, как они не заслуживали даже отпевания после смерти, и что самоубийство было страшнее убийства другого человека. Но для меня всё это звучало просто бессмыслицей: если человека нет, не всё ли равно, как его похоронят? И уж совсем не могла я понять, как уничтожение собственной жизни было хуже убиения других, – разве со своей жизнью человек не был в праве делать то, что хотел? Так я и стояла, оцепенев, перед зеркалом, вновь обретая надежду на спасение в возможной смерти. А несколькими минутами раньше меня почти насильно привели домой с прогулки. Я опять провинилась перед мамой и бабушкой – обманула их для личной выгоды! Тайный мой замысел состоял в том, чтобы погулять подольше, и время от времени мне нужно было отчитываться перед бабушкой, которая приглядывала за мной, прохаживаясь вокруг дома, и через каждые десять-пятнадцать минут спрашивала: не взопрела ли я, – такое указание ей дала мама. Если я отвечала утвердительно, то сразу отправлялась домой, иначе меня могло продуть, и я непременно тяжело заболела бы. Я не умела степенно прогуливаться по двору, как это делали старые люди и растолстевшие голуби, – мне хотелось бегать и прыгать, лазить по турникам, но меня одевали так тепло, что малейшее усилие приводило к сильнейшему потоотделению: вся спина покрывалась влагой, лицо горело, и я пеклась под слоями одежды, – но пока могла скрыть свой внутренний жар, я оставалась в безопасности. А в тот ясный осенний день мне особенно невыносима казалась мысль отправиться домой так скоро. И на очередной вопрос бабушки я ответила, что всё хорошо и мне совсем не жарко. Но, наверное, свежий румянец, так несвойственный мне в минуты покоя, и влажный блеск лба раскрыли обман. Бабушка настойчиво подозвала меня ближе и ощупала шею: «Не взопрела, да?! Врёшь?! Щас же иди домой! Я всё матери скажу, когда она вернётся!» – и, подталкивая в спину, она погнала меня к нашего подъезду. Вслед за нами вернулась домой и мама. Бабушка, ведомая праведным гневом, тут же выдала ей меня. Я ещё не успела переодеться и остыть, как в комнату ворвалась мама, не давая мне опомниться, решительно схватила за ворот кофты одной рукой, а вторую запустила внутрь и стала быстро ощупывать мою влажную спину. Она делала это столько раз раньше, не спрашивая, не думая, что может причинять боль. И мне было больно и противно! Я чувствовала себя жалким щенком, которого держали за шкирку. Оттянутый ворот врезался мне в шею и душил. Для чего нужна была эта резкость, словно я вещь, почему так необходимо было моё непременное унижение? Почему я не могла возразить, а если и решалась, то заслуживала лишь больший гнев. Мама кричала, что я обманщица, что бессовестная и пускаю на ветер все её старания вырастить меня здоровой. Она пригрозила, что, если подобное повторится ещё хоть раз, я никуда больше не пойду, и верить мне будет нельзя. От крика у меня звенело в ушах. Мне хотелось закрыть их руками, сжать так сильно, чтобы лопнула голова, но только никогда больше не слышать упрёков и обвинений. И вдруг мне всё стало безразлично: «Почему не умереть прямо сейчас, тогда станет легче…» – слышала я в своей голове.


А однажды был светлый весенний день – такой, какой невозможно запланировать или дождаться, специально готовясь к нему. Он случается неожиданно – внезапно, как радуга! В раннем детстве я встретила свою лучшую подругу Катю – мне было четыре годика, а ей – два, и мы везде ходили за ручку. Я жила на шестом этаже, а подруга – на пятом, и более верных друзей было трудно сыскать. Когда мы обе уже учились в школе, и нам разрешали гулять во дворе без взрослых, но всё же не покидая обозримых пределов, как раз и произошёл тот удивительный весенний день. Мы с Катей играли то ли в сыщиков, то ли в волшебников, но деятельность всегда разводили самую бурную, а моя бабушка должна была присматривать за нами из окна. Я знала его расположение, оглядываясь на дом, и легко могла заметить дозор. Как вдруг, к своему необыкновенному счастью, я поняла, что бабушка перестала смотреть за мной – наверное, она задремала или забыла, а подруга уже собиралась домой, и я, как заправский выдумщик, сочинила историю, что дома у меня никого нет, и никто до вечера не ждал моего возвращения. Катя удивилась, точно не поверив, но потом улыбнулась и предложила отправиться к ней в гости. Её родители были на работе, и она как старший ребёнок, – её младший брат часто гулял с нами, – стала уже сознательной, самостоятельной девочкой, гораздо более взрослой, чем я: ей доверяли домашние дела и заботу о братике. Когда мы оказались у неё дома, Катя тут же поставила чайник на плиту и угостила меня печеньем. В этот миг я испытала блаженство, неведомое прежде: моя бабушка не знала, где я, – я была на свободе, и до того, как меня спохватятся и найдут, пройдёт ещё много времени, и каждую его драгоценную минуту я буду счастлива!



* * *


Ещё не скоро после волшебного дня, проведённого с лучшей подругой, мне представилась возможность убежать или скрыться. Прошло несколько лет прежде, чем снова я решила попытать удачу. И пока моё физическое освобождение было невозможно, ожидая своего часа, я искала свободы духовной, – той, которая подарила бы покой и умиротворение узнику даже самой глубокой и страшной темницы. Я искала добра, тепла человеческих сердец, их сочувствия и если не находила его в других, – в тех, кто окружал меня, – то мечтала сама испытать чувства, каких не бывало раньше, каких я никогда не знала, и так излечить себя, стряхнуть всю злобу и ненависть, которые только и знала дома. Я мечтала о любви как о самом удивительном из миров, где, если ни тело, то душа нашла бы наконец спасение. Я мечтала задохнуться от любви, чтобы она заполнила собой всё, чтобы разлилась как море, чтобы стала свершившимся чудом… И я встретила свою любовь! Я задохнулась в ней и растворилась в боли, которую она принесла – эта долгожданное первое чувство! Я плакала и кричала, думая, что погибла, что похоронена заживо, потому что новая боль казалась страшнее той, к которой я давно уже привыкла. Но боль первого неразделённого чувства была иного свойства: обжигая, она спасала меня от чёрствости души, от ожесточения, от забвения всего человеческого, чем однажды был полон каждый человек, но потерял, или был безжалостно ограблен другими. Раздирая на части, новая боль помогла мне открыть в себе одушевлённого человека; она сделала меня живой, предохранив чувствительность сердца, не позволив ему огрубеть, зарасти толстой непроницаемой кожей, – она показала мне жизнь, какой я никогда не видела её в беспросветном повиновении и страхе. Безответная любовь оставила одну глубокую рану – её было невозможно найти, определить точное положение, – лишь казалось, что всё болело внутри, что образовалась громадная пустота, – пропасть чернее ночи, – но в ней так скоро я ощутила своё прибежище, принадлежавшее только мне, недоступное никому больше. Это было что-то единственно собственное, превращавшее меня в личность, недосягаемое для моей мамы. Меня можно было убить, запереть, унизить, но никто не мог проникнуть внутрь моей души и отнять чувства! Впервые я ощутила себя целым, отделившимся от общего, перестав быть только частью.



Превратившись из девочки в девушку, я узнала, что женщина имела власть над мужчиной, я ощущала её в себе, когда ловила восхищённые взгляды молодых людей, к своему великому удивлению даже обнаруживая рядом с собой поклонников. Я никогда не мечтала быть кому-то женой, чтобы, обретя почётный статус, гордиться им и хвастаться словно заслугой, но неожиданно в замужестве я увидела лазейку, ведущую на свободу от той жизни, которая так тяготила меня. Пока не сознавая ясно, это чувство как и прежде, было ощущением направления, которое однажды привело бы меня в мир, где я принадлежала бы только себе.


Мама не оставила мне выбора, показывая своим осуждением и удушающей любовью, что моего отделения от неё никогда не будет, даже после совершеннолетия, даже в более зрелом возрасте, потому как я, по мнению мамы, абсолютно не смогла бы жить самостоятельно, – материнское сердце никогда не было бы спокойно, если вдруг я оказалась бы предоставлена самой себе. Всё чаще звучали настораживающие и словно предупредительные разговоры о безнравственности молодых женщин, вступавших в интимные отношения до брака или просто сожительствующих с мужчинами; и что передача девушки из родительских рук в руки мужа и есть та необходимая гарантия счастья и безопасности ребёнка, которая успокоила бы сердце моей мамы, и любой матери в мире. Потрясённая патриархальностью и глупостью подобных суждений, я осторожно напомнила о своём появления на свет, а мама лишь трагически развела руками и ответила: «Да, это потому произошло, что я уже не надеялась выйти замуж, но у тебя всё получится, ты не должна повторять моих ошибок…» Да, у меня не было права на свои ошибки, меня с остервенением оберегали от самой жизни, отгораживали от неё, и я была обязана повиноваться и следовать рядом.


Незадолго до своего совершеннолетия я встретила мальчика, он был годом младше, и какая-то внутренняя тайна незримо сблизила нас. Я видела в нём нечто очень знакомое и только спустя годы, когда наши отношения остались в далёком прошлом, разгадала это скрытое родственное качество между нами: мы оба были детьми из тиранических семей и оба, не осознавая того, стремились к бегству. Однажды встретившись, нас словно тянуло друг другу магнитом: искренне безразличные друг другу, мы не могли отрицать объединявшей нас цели и мы условились быть вместе, играя в любовь, как дети играют в кубики. Очень скоро прозвучали первые признания и случились нарочито смелые поцелуи – подтверждая чувства, они словно говорили о нашей готовности к последнему решающему шагу. Мы жаловались друг другу на свою боль и страшное ощущение внутреннего рабства, мы жалели друг друга, мечтая об избавлении; и однажды Егор, так звали моего избранника, пригласил меня посмотреть квартиру, которую родители обещали отдать ему после свадьбы. Тогда ли одновременно зародились в нас эти мысли, или Егор подумал об этом первый, но в тот день мы решили, что поженимся. Мне было семнадцать, а ему – шестнадцать, мы были готовы идти до конца, добиться разрешения наших родителей, доказать всему миру, что выросли и могли жить наконец-то своей жизнью. Но сердце и душа Егора были жестоко отравлены той злобой и нетерпимостью, которые каждый день, как и меня, окружали его дома; он всё чаще стал проявлять те же деспотичные качества, какие и я знала с детства: ревность, недоверчивость, внезапные вспышки гнева, отчаянье безумца, несправедливые придирки и обвинения, повелительный тон голоса, – я начала бояться его, и выходило, что всего лишь меняла одно заточение на другое. И в тот миг, когда ещё более ужасная жизнь предстала передо мной, я разорвала нашу пустую связь. Но главное было сделано: я стала женщиной, и теперь ничто не могло бы остановить меня в поисках долгожданной свободы. И не успела я выстроить в сознании ясное представление, как достичь желанного, как обнаружила себя вовлечённой в бесчисленные отношения с разными возлюбленными. Каждый раз я убеждала себя, что испытывала к ним самые искренние чувства, потому как жизнь без любви, по расчёту, была бы для меня лишь иной формой рабства, немыслимой, непереносимо ужасной. Я думала, что влюблялась, а расставаясь, оплакивала тяжёлый разрыв положенный промежуток времени и двигалась дальше. Отношения с мужчинами стали для меня выходом в мир, который так долго был недоступен. Я превратилась в хамелеона, менявшего свои свойства и окраску всякий раз, попадая в новое окружение, и я пыталась стать мечтой каждого своего избранника, чтобы не оттолкнуть его, чтобы довести игру до конца и вырваться на свободу.



Поиск свободы, жажда бегства со временем затуманили мой рассудок, чтобы потом, когда физически я всё же смогла отделиться от своих надзирателей, лишь обнажить неприглядную правду: свобода моей физической сущности не давала настоящей свободы души – куда бы я ни бежала, я не могла убежать от себя. И однажды оказавшись за много километров от старого дома, я поняла, что тюрьму построили у меня внутри. И выбраться из неё никто не смог бы помочь мне, кроме меня самой.


Читать семнадцатую главу

Tags: вера в себя, взросление, дети, детство, жестокость в семьях, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, родители, семья, трудное детство, яжмать
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 7 comments