Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Страхи

Глава семнадцатая
Страхи


Я изучила каждый сантиметр
этого отвратительного
подземелья, у меня такое чувство,
что каменные своды разбухают,
обволакивают и сжимают меня, как
окаменелая раковина речной улитки.


Д. Фаулз
Коллекционер


Я превратилась в жалкое животное, скрученное болью в солнечном сплетении от невозможности справиться с чудовищным ужасающим страхом, который парализовывал меня всю. Я корчилась от боли, потому что не могла дольше терпеть это внутреннее уничтожение, порабощающее чувство собственной беспомощности. Я осталась одна, брошенная всеми, обречённая на единоличную борьбу со злом, окружившим меня со всех сторон, настигающим меня, захватывающим полностью. Моё побледневшее лицо искажалось рыданием, но слёз не было, – оставалась лишь уродливая гримаса страдания. Я могла бы есть с пола, валяясь на нём, ползая и рыча; я могла сипеть, обдирая горло – в такое ничтожество оборачивал меня мой страх перед всем внешним. Я была свободна от него лишь однажды – в день, когда родилась, – но дальше каждое слово, обращённое ко мне, каждое действие имели только одно предназначение: запугать меня, подчинить предчувствию несчастья, чтобы я никогда не смогла стать свободной. Мне открывались знания, суть которых заключалась в том, что мир полон смертельной опасности, что повсюду воздух отравлен ядом, и я не смогу спастись. Это знание, как вонючий выхлоп, выбрасывалось мне в лицо, вытесняя воздух, и я дышала только им. Предостережение становилось угрозой и пророчеством, но я по-прежнему была безоружной, чтобы справиться с приближающимся ударом. Те, кто учили меня, покидали в то самое мгновение, когда что-то плохое могло случиться со мной, и я столбенела, забывая, что у меня есть голос, что ноги могут бежать, а руки – отталкивать. Неизвестность была страшнее всего! Она таилась в пустоте тёмных комнат, в скрытых мыслях незнакомых людей, в мире духов, которые были везде, где бы ни был человек; и за каждый мой детский проступок я была бы непременно наказана ими. Всегда был кто-то выше, сильнее, кто знал о любом моём помысле и движении, даже если никто из людей не видел меня; и этот кто-то неосязаемый становился моим надсмотрщиком, когда уходили другие. И во всём плохом, что бы ни случилось со мной, была бы виновата только я.


Круг замыкался, и я стояла в нём, сгорбленная, с опущенной головой, дрожащая своим тщедушным тельцем, оставленная на растерзание страхам, которые во мне зародили взрослые – сами же они исчезли, как призраки, глухие к моим мольбам, скрывая, наверное, улыбку своего алчного довольства, потешаясь, как маленький человек верил всему, что слышал от них, потому как не мог иначе узнать о мире. Для них было забавой видеть, как сжимались мои зрачки и глаза переставали моргать, как не могла я сделать вдох и начинала пятиться в инстинктивной попытке найти убежище.


Страх стал неотъемлемой частью моего взросления. Как вязкая субстанция он склеивал всё в моей жизни – без него не смогла бы существовать тирания, которую создали мама и бабушка. Власть, требующая безропотного подчинения воли одного человека повелениям другого, не могла бы выстоять на добродетелях, и потому страх во мне стали зарождать с самого начала, наверное, как только я сделала первые шаги и произнесла первые слова. Когда скрытый смысл запугивания стал доступен для моего детского понимания, дороги назад уже не было. Страх определял мои мысли, желания, мотивы, поступки – страх превратился в рычаг воздействия и ловкого управления моими чувствами. Я не знала, боялись ли другие люди, а возможно, это даже не вызывало во мне сомнений, потому как я сама не представляла жизни без страха, не верила, что возможно быть смелой; а те, кто всё же казались мне смелыми, были настоящими сказочными героями, но не живыми людьми. Оттого я никогда не испытывала восторженного трепета, слыша истории о подвигах войны, – я просто не верила в эти рассказы. Страх заставлял меня не верить и в собственные силы, но только в беспомощность и невозможность существования без кого-то могущественного, кто непременно протянул бы мне руку помощи в ответ на одно обещание покорности. Страх поразил каждый уголок моего сознания, оставляя свою жертву немой, недвижимой, размякшей и неспособной к действию. Как хорошо я знала это цепенящее чувство, которое превращало даже незначительное усилие в непосильный труд, ошеломляло страшными картинами будущих неудач, чтобы только добиться одного: моего бездействия и отступления.



Сколько помнила себя, я всегда слышала голоса в своей голове: мужские, женские, неясные и звонкие, высокие и низкие – они разговаривали, что-то обсуждали, точно не замечая меня, даже не зная о моём существовании; и получалось, словно я попросту подслушивала их. Они возникали неожиданно – из ниоткуда! Им предшествовал сначала тихий, но всё более возрастающий шум в ушах, заглушавший постепенно звучание привычной жизни вокруг. Шум переходил в звон, а звон – в громкое жужжание, из которого и рождались голоса. Это было похоже на радиоволну, которую я ловила случайно, пытаясь настроиться совершенно на другую программу. И как бы отчётливо ни звучали голоса, я никогда не могла разобрать ни единого слова, которое они произносили, – они разговаривали на незнакомом языке и я совсем не понимала его. И вскоре я привыкла к ним как к неотъемлемой части себя, как к собственным мыслям и мечтам. Меня не беспокоило, что я не знала, о чём говорили мои голоса, ведь если это не касалось меня, то, наверное, было и вовсе не важно.


Но однажды все привычные голоса куда-то пропали, и вместо них, продолжая говорить непонятно для меня, появились два других: большой и маленький – так называла я их про себя. Маленький был совсем тонкий, дрожащий, угасавший по временам или теряющийся, несмелый, неспособный иногда вымолвить даже одного слова. Он точно трепетал где-то совсем близко у моего правого плеча и всё время плакал. Так страшно ему было! Сама не понимая, как всё это возможно, я чувствовала страх малюсенького голоска, словно его страх был моим, и дрожала вместе с ним всем своим существом. А второй – большой голос, зависший где-то слева надо мной, грозный, злой и безжалостный, – как он кричал на своего маленького собеседника! Как ужасно он кричал!!! Как же он кричал… Я не могла слышать его! Он раздирал мою голову на части, он ранил меня своей яростью. Повинуясь бесполезному рефлексу, я зажимала уши руками, забыв, что это не поможет. Я хотела бежать, чтобы больше никогда не слышать тот свирепый голос, который мог лишь причинять боль. Он орал, выворачиваясь наизнанку, ревел, хотел одним только страшным звуком раздавить маленький голос, который был безмерно непоправимо виноват перед ним; и потому большой ругал его без устали, лишая надежды на прощение. И маленький, он что-то всё время лепетал, запинаясь, прерываясь, всхлипывая, но никак не мог оправдаться, – не было пощады за его вину.


Если в такие моменты я случайно закрывала глаза, то сразу проваливалась в бездну, в которую на большой скорости меня увлекала невидимая сила, – я не ощущала её никак, только лишь в движении своего тела, которое удалялось от всего, что было вокруг меня в комнате ли, на кухне или где-то ещё. Спиной, не имея возможности оглянуться и затормозить, я неслась точно на тросе, пристёгнутом к поясу, по длинному тоннелю так быстро и глубоко, что не могла опомниться и перевести дыхание. Меня засасывало в изнанку пространства, и я была бессильна. Только открывая глаза, как от ночного кошмара, я понимала, что никуда не исчезла, что мне всё, наверное, привиделось. Я снова начинала дышать ровно и у меня сильно кружилась голова.



У нас дома были большие уродливые портновские ножницы, железные и острые – они всегда лежали на виду в комнате, где жила бабушка. Она резала ими нитки и газеты и почти никогда не убирала в ящик. Ножницы пугали меня так сильно, что я не могла смотреть на них. Они казались настоящим оружием, опасным, чудовищным, способным причинять боль. Каждый раз замечая их, я вздрагивала и отводила глаза в сторону, только чтобы больше не видеть, не знать, что они существуют. Однажды, когда бабушка спала после обеда, я проходила мимо неё и, сама не зная от чего, задержалась рядом, всматриваясь в простое, безмятежное лицо человека, которого ненавидела за свои унижения. Ножницы лежали рядом с оставленным на комоде шитьём, в изножье кровати, и вдруг внутри меня раздался голос, низкий, спокойный, почти равнодушный, какого я не слышала, не знала никогда раньше; и к своему ужасу теперь я понимала каждое слово, – он вроде бы говорил со мной, обращался ко мне и одновременно звучал обезличено, но ясно: «Ну, смотри же… – вкрадчиво шептал он и точно обдавал меня тяжёлым дыханием. – Вот они… Видишь?» Он растягивал слова, наполняя их зловещим смыслом и предвкушением: «Они совсем рядом… Возьми их! Используй! И всё будет кончено! Никто больше не обидит тебя… Никто не будет ругать тебя… Ну же… Смелее! Чего ты ждёшь?!!» Я знала, что хотел, чего требовал от меня этот чужой, безжалостный голос! Меня трясло крупной дрожью, и я выбежала прочь из бабушкиной комнаты.


Что же это?! Кто говорил со мной?! Кто толкал совершить ужасный поступок? И я заплакала…


Тогда мне исполнилось шесть лет. Я была набожным суеверным ребёнком и решила, что это дьявол обращался ко мне. Кто ещё мог толкать человека к такому греху? Я слышала раньше, как злые демоны искушали и других людей, заставляя совершать преступления, ломая их и чужие души, и жизни. Как же добрались они до меня? Почему выбрали своей жертвой? Как смогли заговорить со мной? И с тех пор каждый раз при взгляде на старые портновские ножницы меня терзали ужасающие картины убийства, которое я должна была совершить, потому что голос неотступно преследовал меня, что бы я ни делала, призывая, подсказывая, нашёптывая на ухо где-то совсем близко. Я корила себя, потому как, наверное, и вправду была плохой, если вместо бога со мной говорил сатана.


Голос сводил меня с ума. Я знала, что он исходил из меня, звучал во мне, а не доносился из внешнего мира. Никто, кроме меня, не мог бы его услышать. И даже я не слышала, а словно только чувствовала его через вибрации, проходившие по моей коже, – будто в меня кто-то вселялся, влезал в мою голову, овладевал мыслями. И я мучилась, не находя себе места, опасаясь, что о нём и о моих страшных помыслах может узнать кто-то ещё, и тогда всё будет кончено. Что ожидало бы меня: дом для душевнобольных, а может, даже тюрьма, ведь выходило, что я была опасной, способной на чудовищное преступление, а потому не имела права жить среди людей.



Несколько лет спустя, зимой, когда мне уже исполнилось десять, раздался телефонный звонок. Никто не снял трубку, и я поспешила ответить сама:


— Аллё!


— При-и-и-и-ве-е-е-ет! – раздался незнакомый мужской голос, необыкновенно спокойный и тягучий, а от того показавшийся мне неприятно странным.


Отмахнувшись от первого тревожного чувства, я быстро сообразила, что просто не узнала дальнего родственника, или кто-то ошибся номером, приняв меня за свою знакомую, и я снова заговорила, не теряясь, ожидая, что человек сразу назовёт себя:


— Привет…


— Как тво-и-и-и дел-а-а-а-а-а? – протянул голос в трубке.


Я замерла от вопроса и вдруг поняла, что это не был человек, случайно соединённый с неверным номером, – нет, этот голос говорил так, словно даже не зная меня прежде, хотел говорить именно со мной. Было что-то зловещее в тихой уверенности, с какой он обратился ко мне; и ощущение спокойствия, которым был пропитан каждый звук его речи, заставило меня содрогнуться. Меня охватил необъяснимый ужас не от того, что сказал человек, но как, – словно в самых простых словах он спрятал зловещий бред своего воспалённого сознания, словно он подкараулил меня. Охваченная страхом, я тут же бросила трубку и отскочила от телефона, опасаясь, что неизвестный некто смог бы достать меня, потому что теперь знал, где я была.


Я стояла растерянная посреди комнаты… В то время многие мои сверстники обсуждали ужасных преступников – маньяков, – которые охотились за детьми и особенно маленькими девочками. В школе всегда висели уродливые чёрно-белые фотороботы подозреваемых, а родители и учителя не могли найти лучшей темы для разговоров, чем обсуждение жутких подробностей несчастных происшествий. Кто-то даже поговаривал, что маньяки любили звонить по случайно подобранным номерам в надежде услышать тонкий девичий голосок. И возможно, тот, кто позвонил мне, был как раз тем самым сумасшедшим, – я могла бы гадать, но звонок напугал меня больше, чем даже самый страшный из преступников, – в голосе чужака я узнала голос, так навязчиво звучавший в моей голове. И ужас от того, что тайный преследователь мог ожить за пределами моего воображения и найти меня, был просто невыносимым. Я тут же рассказала обо всём маме, и она начала успокаивать меня, говоря, что кто-то всего лишь ошибся номером. Только я почему-то совсем не поверила ей и с тех пор стала бояться телефонных звонков, не зная, какой ещё ужасный голос раздался бы в трубке.


Жуткий, беспощадный, он не оставлял меня в покое, призывая то совершать жестокие поступки, то, словно потешаясь, рисовал безобразные видения того, что могло бы случиться со мной, подбивая, подталкивая причинять вред и себе. И сколько сил было в моём детском существе, почти все без остатка я тратила их на борьбу со злым пришельцем, поселившимся внутри.


Он настигал меня, когда я меньше всего ожидала, когда уже почти забывала о нём, думая, что он оставил меня навсегда; и именно в эти наивные и полные преждевременного спокойствия минуты страшный голос снова звучал во мне; нашёптывая, если я готовила на кухне, побуждая порезать палец ножом или отрезать его совсем, или положить ладонь на включённую конфорку, сунуть руку в кастрюлю с кипящей водой. На улице голос отвлекал меня, мешая смотреть на дорогу, когда я переходила шоссе, по которому так быстро неслись машины. Я стала бояться спускаться в метро, потому что голос точно гипнотизировал меня, подталкивая кинуться на рельсы, когда из тоннеля вырывался тяжёлый поезд. И я не могла больше спокойно идти по платформе: мне казалось, что меня тянут за руку, что кто-то вот-вот толкнёт в спину, чтобы выкинуть за край. Я прижималась спиной к опорам станции, пропуская всех вперёд, и только потом – последней – заходила в вагон.



И так страх стал первым чувством, которое я узнала и запомнила по-настоящему.



Проводя со мной каждый день, бабушка рассказывала, что в темноте скрывались страшные черти, которые без отдыха, не теряя бдительности, следили за мной, знали обо всём, что я делала; и скоро непременно утащили бы в свой страшный подземный мир, если бы я вела себя плохо. Эти уродливые косматые существа поджидали меня, притаившись в пыльном мраке под кроватью, и, проснувшись утром, я боялась спустить ноги на пол. Мне казалось, что чья-то сильная костлявая лапа схватит меня своими когтями, вопьётся в кожу, а я буду совершенно бессильна. Страх темноты, неизвестной, непроницаемой для человеческих глаз, охватывал меня, доводя до полного отчаянья. Я не могла находиться в тёмных комнатах, не могла видеть сумрак, сгущавшийся по углам с наступлением вечера. Скорее, быстрее я пробегала по всей квартире, дёргая каждый переключатель, только чтобы наполнить пространство вокруг спасительным светом. За что меня всегда безжалостно ругали, обвиняя в расточительстве и глупости, а я плакала, разрываясь от безысходности своего положения.


— Сколько можно тратить электроэнергию?! Повключала все лампочки! Перестань транжирить! – с раздражением кричала бабушка, выключая свет, а я бежала за ней, чтобы ни секунды дольше не остаться в страшной темноте.


Зимними вечерами бабушка нередко отправляла меня из кухни в большую комнату за какими-то вещами, и я застывала на пороге коридора, вглядываясь в черноту, пожиравшую свет, слабо струившийся из дверного проёма позади меня, и не смела ступить дальше. Я срывалась с места лишь от последнего разъярённого окрика и опрометью бежала выполнять поручение, вытянутой вперёд рукой надеясь как можно скорее нащупать на стене заветный переключатель. Я никогда, даже повзрослев, не смогла перебороть свой страх темноты, и за эту трусость получала от бабушки только ещё более обидные насмешки, – она искренне дивилась тому, как можно было бояться темноты. И как только оставалась дома одна, я с ожесточением, задыхаясь от несправедливости прежних дней, включала весь свет, что был в доме.


Почти одновременно со страхом темноты и чудовищ, скрывавшихся, поджидавших в ней, я узнала страх наказания, расправы за всякую оплошность, – так часто меня обзывали и обещали выдрать ремнём. Звуки этих слов как будто хлестали кнутом, и я почти физически ощущала обещанную боль задолго до её наступления. Никогда не обозначались границы того, что считалось плохим и недопустимым; а потому я боялась всегда, так как каждое новое обвинение, сопровождавшееся угрозой, становилось для меня настоящим потрясением. Я должна была ходить по струнке, и, может быть, тогда пощада была бы возможна.


Я никогда не помнила самих побоев, а только то, что предшествовало им: панику, ужас, отчаянные и тщетные попытки бегства, мольбы о прощении, признание собственной вины даже без её осознания, чтобы только любой ценой избежать боли. Как я боялась маму и бабушку! Я цепенела, чувствуя их невероятную силу надо мной, и я повторяла заученные слова покаяния, не понимая, какие же чудовищные проступки совершила, и заслужить прощение всё равно не могла. На меня обрушивалась злоба, неистовое осуждение, крики буквально оглушали меня, заставляя трястись от страха и чувства собственной ничтожности, подлости, которую, казалось бы, только и видели во мне.



Но однажды мне в наказание была обещана не боль, а отчуждение. И тогда новый страх очернил всё внутри меня – страх быть брошенной на произвол судьбы. Это всегда было самым чудовищным оружием в руках моей мамы: она искусно владела им, поступая, как ей хотелось, демонстративно обижаясь на меня, грозя никогда не заговорить со мной снова, если я ни стану вести себя, как нравилось ей. Но прогнать меня, наказать молчанием – было не единственным способом отвернуться от меня. Я боялась, что мама умрёт… Эта страшная мысль зародилась во мне после одного несчастного случая. Мы были в большой комнате, и мама решила достать для меня с высокого шкафа конструктор. Она встала на подлокотник кресла, и уверенно подавшись вперёд, дотянулась и ухватила угол лёгкой коробки. Спускаясь, мама не заметила, как наступила ногой на что-то шаткое: раздался треск, мамин крик и она упала на спину, едва не ударившись головой. Я закричала тоже и кинулась к ней. Я видела страдание от резкой и внезапной боли на лице мамы. Опершись на руки, она стала медленно подниматься. Я пыталась помочь ей, как могла, поддерживая за плечо. Мама очень испугалась и всё повторяла, как сильно стукнулась копчиком, и что иногда люди умирали от таких ушибов. От маминых слов меня охватил ужас, а перед глазами всё ещё стоял растянутый во времени и одновременно стремительный миг её падения, когда улавливалось каждое движение, но собственное тело решительно не поспевало за тем, что видели глаза, и мой порыв помощи безнадёжно запоздал. На крик в комнату прибежала бабушка, начала испуганно охать, говорить всякие страсти о переломах костей и смерти, – я не могла слышать её, не желала, а она никак не могла остановиться.


— Это всё потому, что ты не-ря-ха – ничего за собой не убираешь! – повторяла она как заведённая.


Оказалось, что я стала причиной маминого падения: по забывчивости или невнимательности я не убрала с пола игрушечное пианино, стоявшее рядом со шкафом, и мама, промахнувшись мимо тапка, наступила прямо на миниатюрный инструмент; одна из трёх его крохотных ножек хрустнула, надломилась и выбила опору из-под маминой ступни.


С тех пор, каждый раз, когда мама забиралась на стул или табуретку, чтобы достать что-то с высокого шкафа или из антресолей, я закрывала глаза руками и начинала дрожать, –  мне казалось, что это конец, что ничем хорошим подобное не могло закончиться. Я умоляла маму никуда не залезать, пыталась убедить, что достаточно и тех вещей, что находились поблизости. А если уговоры не помогали, я хватала то, на что вставала мама, и держала так крепко, как только могла, в надежде быть рядом, если мама снова упадёт, и сдержать её. Я не знала покоя – меня неотступно преследовала мысль, что в результате ужасного несчастного случая мама покинет меня, оставив вдвоём с бабушкой.


Читать продолжение главы

Tags: взросление, дети, детство, жестокость в семьях, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, родители, страхи, трудное детство, яжмать
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 12 comments

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…