Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Страхи (продолжение главы)

8D8A2815.jpgПродолжение семнадцатой главы (читать начало главы)

Со страхом наказания, отвержения и изгнания пришёл страх боли, неотделимой от всего, что могло произойти с человеческим телом, – а именно с моим, – потому что всё чаще то, каким процедурам подвергали меня во время болезни или по менее значительному поводу, больше напоминало телесные наказания. И оттого боль символизировала для меня не просто страдание, но страдание, скрытым намерением которого было моё унижение другими людьми, которое как бы говорило, что я плохая и заслужила всё это.


Однажды летом, ещё до школы, я упала на улице и мне под ноготь забилось что-то острое. Я почувствовала резкую боль, а из пальца тут же пошла кровь. Я дрожала и плакала… В то время у нас гостил дядя Юра, с тётей Ларисой и моей двоюродной сестрой Ирой. Дома я никак не могла успокоиться, держась за пораненный палец, не подпуская к себе никого, отвергая первую помощь. Тётя Лариса стояла рядом со мной, и на перебой с моей мамой, уговаривала меня то ласково, то сердито поддаться и позволить промыть рану. Но я только сильнее сопротивлялась. Тогда, окончательно потеряв терпение, она взяла иголку, усердно протёрла её спиртом и резко, властно приказала мне подчиниться: она намеревалась достать занозу из-под моего ногтя. Мне было так страшно, что я не помнила себя, и запротестовала с ещё большим отчаяньем. О чём все они говорили?! Иглу – под ноготь? Как можно было пихать длинную острую иглу под ноготь?! Я представляла, что эта боль будет ещё ужаснее той, которую я и так испытывала. Я умоляла тётю Ларису не трогать меня, надеялась, что всё-таки можно было помочь мне как-то иначе. «Перестань упрямиться!» – сказала она раздражённо, а потом, неприятно улыбнувшись, добавила: «Если ты не дашься… то получишь заражение крови… и тебе отрежут палец!»


От таких чудовищных слов меня точно парализовало, на мгновение я оглохла и совершенно перестала понимать, что творилось со мной и где я была. Я размякла, ослабла и, вздрагивая от сдавленных рыданий, вытянула кровоточащую руку вперёд. Я зажмурилась не в состоянии смотреть на то, что собирались делать со мной. Тётя Лариса сильно сжала мой палец, и тогда новая, неведомая до этого, боль пронзила меня, и в ушах раздался звон. Вскоре ранку промыли и обработали, но ужас, сковавший всё внутри, рисовал в воображении страшные картины, как легко я могла бы лишиться пальца; что кто-то способен причинить ещё больше боли, и как всегда во всём оказалась бы виновата только я.


С того дня малейшая царапина приводила меня в отчаянье, и я кричала, как безумная, умоляя маму спасти меня, любой ценой не допустить заражения крови. Бабушка, точно нарочно, только усугубляла мои страдания, когда рассказывала, что если заражение поднимется выше, то сначала почернеет рука, – её ампутируют, – а если инфекция достигнет сердца, – я умру. Всё было как в страшном сне, от которого я никак не могла очнуться.


И с моего самого раннего возраста мама и бабушка, не затрудняясь спокойными, разумными объяснениями, запугивали меня рассказами о том, какие ужасные последствия может иметь лёгкая травма или порез, если их не лечить. Я не могла, не имела знаний и понимания, чтобы поставить под сомнение то, что мне говорили. И я верила каждому слову безропотно, беспрекословно подчиняясь, отдавая себя на растерзание, для своего же блага.


Меня постоянно пугали упоминанием разных тяжёлых болезней, которые могли поразить меня в любой момент. Мама совершенно теряла самообладание, если я, к примеру, роняла на пол зубную щётку, а когда поднимала, она с криками вырывала её у меня из рук и начинала поливать кипятком над раковиной, чтобы продезинфицировать от микробов, которые, должно быть, кишели повсюду. Другие вещи, случайно упавшие на пол, мылись и перемывались по несколько раз, чтобы избавить их от опасных, вездесущих вирусов.


Однажды во дворе мы с подругой играли в куклы, и с моей куклы неожиданно соскочил носок, упал в серую сухую грязь, оставшуюся там, где после дождя была лужа. Я застыла в нерешительности, понимая, что не могу поднять теперь уже грязный, и от того опасный, носок, одеть его обратно на ножку куклы и уж тем более не смогла бы принести его домой. Подруга удивлённо хихикнула, глядя на меня, и быстрым движением подобрав из пыли носок, стряхнула в сторону и протянула мне. Но я медлила и уже начала потеть, – мне было стыдно сказать о том, чего я боялась.


— Ты чего? – добродушно обратилась она ко мне. – Бери носок и будем играть!


— Как ты думаешь… – растерянно начала я, – микробы уже успели забраться на него с земли?


— Как это? – с недоумением спросила подруга.


Но я не могла объяснить ей, что на самом деле так тревожило меня, а потому тихо приняла носок и надеялась, что страшная болезнь всё-таки минует меня. Дома я скрыла от мамы то, что случилось.


В другой раз на кухне я оторвала от связки банан и собиралась, предварительно очистив, съесть. В этот момент бабушка, которая была рядом, молниеносно выхватила у меня фрукт и сказала, что слышала об одной девочке, которая съела банан из немытой кожуры, и что завершение этой истории мне лучше не знать. Я вздрогнула и после уже не могла смотреть на бананы без ужаса. Много лет спустя это воспоминание возвращалось ко мне снова и снова, мучая неизвестностью того, что же стало с несчастной девочкой.


Когда летом мы с мамой ездили в дом отдыха, первое, с чего начиналось заселение в комнату, был тревожный ритуал уборки. Мама не разрешала мне касаться дверных ручек, открывать краны или раскладывать вещи в шкаф, – сначала нужно было всё помыть! С необъяснимым ожесточением она протирала полки, ящики, столы, стулья, чистила порошком, который привозила из дома, раковину, ванну и унитаз. А я стояла посреди комнаты, плотно прижав к себе ручки, боясь пошевелиться и случайно дотронуться до чего-либо, что ещё не было чистым. Мама всегда брала с собой полотенца и говорила, что не в коем случае нельзя пользоваться полотенцами, которые выдавали постояльцам дома отдыха, – неизвестно, что делали с ними раньше: о них могли вытирать ноги или бросать на пол, и тогда было легко заразиться всеми страшными болезнями. Но ещё страшнее было мучительное и долгое лечение, а этого я боялась больше всего на свете, и потому слушала маму, не задавая лишних вопросов и не мешая ей.


Я росла и мамины страхи преумножались во мне, приобретая по-настоящему ужасные формы.


Борьба с невидимым миром вредоносных микробов стала для меня наваждением. Я везде ощущала присутствие незримой опасности и ни на секунду не могла расслабиться. Моим главным делом была постоянная проверка чистоты всех окружавших меня предметов. Я не могла даже вытираться одним полотенцем, вместо этого у меня их было четыре: для лица и рук, для головы, для тела и отдельно для ног, – чтобы микробы из разных частей тела не пересекались. Я старалась вешать полотенца так, чтобы пользоваться только внутренней, изнаночной стороной, на которую из воздуха, как мне казалось, попадало меньше бактерий. Я выбирала полотенца с чётко различимыми краями, подшитыми с одной стороны для предотвращения распускания ниток. Сторона полотенца, куда заворачивался край, и где проходила машинная строчка, была внутренней, – ей только я и пользовалась. Я мыла руки много раз в течение дня, и от этого они всегда пересыхали и трескались, причиняя боль, но постоянное напоминание о ещё большей боли от внезапной болезни заставляло меня терпеть любые неудобства.


Вещи, которые бывали в моей сумке за пределами дома, не могли так легко попасть обратно, – я протирала влажной тряпочкой или салфеткой каждый предмет по отдельности и только тогда могла положить их на письменный стол или в шкаф, где они обычно хранились. Обложки всех моих книг были истёрты и покрыты высохшими разводами от воды, – столько раз я мыла их, чтобы после улицы или школы в безопасности читать книгу перед сном в чистой постели. Когда я ложилась спать, то старалась очень аккуратно заворачиваться в одеяло, чтобы оно не свисало с кровати. А если на утро всё же, к своему ужасу, обнаруживала, что одеяло сползло и случайно коснулось пола, или, ещё хуже, упало, я внутренне содрогалась от мысли, что, не отдавая себе отчёта, могла во сне подтянуть его обратно и принести микробов с пола в постель. Я тут же меняла бельё и стирала его при высокой температуре.



Моя бабушка, которая не слушала никого и всегда творила, что ей вздумается, начала однажды собирать на улице и приносить домой пустые пивные бутылки. Она хранила их в сумках и прятала в разных местах по всей квартире, чтобы потом, накопив побольше, сдать как стеклотару и выручить несколько рублей, – она считала это занятие вполне достойным, потому как могла всегда иметь прибавку к своей небольшой пенсии. Нужны ли действительно были ей дополнительные деньги, я не знала, но мама никогда ни в чём не отказывала бабушке, поэтому едва ли та могла жаловаться на нужду. Меня трясло, когда впервые я увидела замутнённые, местами с налипшей грязью и засохшим мусором, бутылки, которые бабушка только принесла домой и пыталась спрятать в обувном шкафу. Я была близка к помешательству, когда представляла, где и кем были оставлены эти бутылки, ведь бабушка никогда не мыла их. Отчаянье захватывало меня полностью – я ругалась с бабушкой каждый день, угрожая в её отсутствие избавиться от всех бутылок разом. Я кричала на неё, обвиняя в том, что она несёт грязь и заразу в дом, что хочет нас всех уморить, но бабушка не слушала и только свирепо огрызалась в ответ, орала, чтобы я и не думала лезть в её вещи. Я умоляла маму прекратить этот кошмар, напоминания ей каждый раз о тех самых страшных заболеваниях, которыми она сама всегда пугала меня. Но мама лишь грустно отвечала, что ничего не может сделать, что говорить с бабушкой бесполезно. Я не знала, куда в одно мгновение исчезали мамины решимость и твёрдость, с какими она мыла ящики и полы, с какими насильно лечила меня или заставляла соблюдать разнообразные меры предосторожности.


Ужасны были и всё чаще возникавшие разговоры о страшной раковой болезни, которая могла поразить почти любые человеческие органы. Лечение от неё подразумевало непереносимую боль, а смерть была тяжёлой и полной страданий. Мама боялась и ненавидела название этой болезни, ругалась, если бабушка или я произносили его; но сама, не упоминая его, непрестанно говорила о болезни. Она видела её везде: в каждом неверном действии, которое могло привести к развитию опухоли. Казалось, что человек рождался только для того, чтобы рано или поздно умереть от рака, и спасения не существовало. Мама пугала меня каждый день, и было невыносимо жить в мире, где сама человеческая деятельность неизбежно вела к этому заболеванию: кто не ел суп, тому грозил рак желудка, как и тем, кто любил хрустящий картофель или иностранные конфеты; гастрит непременно приводил к язве желудка и последующему образованию раковой опухоли; жирная пища была причиной зарождения болезни в печени; незаметно опухоли могли развиться также и от удара или травмы в груди, или от неправильного образа жизни на внутренних половых органах; рак кожи возникал, если случайно повреждалась родинка. Но ужаснее всего был рак мозга! Мама преследовала меня, если я поздно ложилась спать, если долго смотрела телевизор или громко слушала музыку, – от всего этого в мозгу могли появиться недоброкачественные клетки. А с распространением сотовой связи и мобильных телефонов моя мама окончательно потеряла покой, и её пророчества лились нескончаемым зловещим потоком каждый день. Если у меня что-то болело, то все вокруг подразумевали худшее и, не стесняясь, высказывали свои догадки вслух. Я начинала плакать и тихо молиться, чтобы бог сжалился надо мной и спас от ужасной болезни. Мама, рассказывая о том, что могло бы приключиться со мной, всегда делала трагическое выражение лица, срывалась на крик и её глаза горели диким огнём, – я не могла видеть её в такие минуты, она пугала меня ещё больше, чем сама болезнь. Я смотрела на ужас, искажавший её лицо, и понимала, что мне пришёл конец.



8D8A2401.jpgСначала я не чувствовала, что навязчивые мысли и предостережения моей мамы серьёзно повлияли на меня, – я лишь думала, что следую её мудрому примеру. Тяжёлое понимание пришло намного позже, когда я осознала, что всё внутри отравлено страхом, что он стал настоящим хозяином моей жизни. От тревоги и волнения, которые передавались мне, навязывались другими людьми, у меня начались болезненные покалывания в разных частях тела. Какой-то отдалённой, ещё не поражённой бредом, частичкой разума я понимала, что природа моих ощущений была воображаемой, что ни один врач никогда не смог бы отыскать физиологической причины нервных прострелов в моём теле, но я была охвачена смятением. Эти резкие внезапные боли неизменно возвращали меня к мыслям о раке, и вспоминались разом все слова, которые мама когда-то говорила мне. И с горечью я начала понимать, что не смогла защитить себя, спастись от постоянного внушения, превратившись из взрослого человека в опасающегося и вечно дрожащего ипохондрика.



Так же, как и микробов, я боялась насекомых, которые были почти невидимы, вездесущи и хитры в своих могущественных, по сравнению с людьми, способностях: разве мог человек развивать такую скорость, которую имели мухи или пчёлы; разве были люди сильны, как пауки, или так ловки, как тараканы, чтобы, точно вопреки законам притяжения, с лёгкостью перемещаться по стенам и потолкам, – они могли беззвучно подкрадываться, незаметно проникать, мгновенно исчезать, но больше всего, они могли ранить, жалить и даже отравлять. Сколько раз я слышала ужасные истории о том, что насекомые делали людям! И я не справлялась со страхом – я не имела больше сил сопротивляться, мой разум замирал и ужас съедал меня заживо. Заметив в своей комнате насекомое, я абсолютно теряла контроль над собой, я кричала и металась из стороны в сторону. Я закрывала одеялом голову, боясь больше всего на свете, что кто-то крошечный, но проворный, проникнет внутрь меня через нос или попадёт мне в уши, и тогда я умерла бы медленной и мучительной смертью.



Забавляясь или от глупости, взрослые всегда рассказывали, когда я была ребёнком, страшные истории о том, какие несчастья случаются с человеком в его нелёгкой жизни. Затаив дыхание, предчувствуя обещанные беды, я слушала этих людей и не могла выразить, как жутко мне было: они рисовали мир полный опасности, поджидавшей меня буквально на каждом шагу, и я не должна была ни на секунду терять бдительность. Я не знала, говорили ли они правду или только шутили, но я верила им безусловно. Кроме того, по их словам, человеческий мир всецело зависел от ряда необъяснимых, мистических обстоятельств, спасением от которых было лишь следование определённым правилам. Бабушка повторяла, что нельзя сидеть на углу стола, иначе я никогда не выйду замуж (наверное, она не успела предупредить об этом мою маму, а та в детстве всё время сидела на углу), нельзя было есть, глядя в зеркало, – так можно было бы полностью съесть свою красоту, что, по-видимому, и случилось с бабушкой ещё в ранней молодости. Найденная пуговица была к неприятностям, сглаз и порча подстерегали повсюду. Однажды выйдя из дома, нельзя было легко вернуться обратно, чтобы взять что-то забытое, – следовало непременно внимательно посмотреться в зеркало, висевшее у двери, – только этот ритуал защищал от неминуемой беды. Все вокруг беспрестанно стучали по дереву и плевали через плечо. Плевание, кстати, было единственным известным во времена моего детства средством от ячменя. А так как я очень боялась лишиться зрения, почувствовав первые болезненные ощущения на веках, я с криком бежала к маме и просила плюнуть мне в глаз.



В нашем доме двумя этажами ниже жила женщина, вместе со своей пожилой матерью и дочерью – моей ровесницей. У этой женщины была тайная слабость: она выпивала в одиночестве, скрывая ото всех своё печальное увлечение. Несмотря на то, что никто не видел её, покупавшей вино, мало людей знало её трезвой. В опьянении она становилась необыкновенно доброй и приветливой: замечая маслянистый блеск в её глазах и разомлевшую улыбку, покачивающуюся походку, я знала, что эта бедная, худощавая женщина переносилась в особый мир обманчивой благодати и лишь наполовину оставалась в мире реальном, – она выглядела уставшей, и никогда с её век не сходила тёмная пелена.


Сколько я помнила и знала этих соседей с четвёртого этажа, у них была собака, сыгравшая грустную роль в моей детской судьбе. Собака эта совсем не была похожа на собаку. Это было существо невероятного вида, не такое, как другие собаки, которых я видела в детстве: совершенно белая и гладкая, с мускулистым телом и широко расставленными ногами, – она напоминала огромного фарфорового поросёнка, с крысиной мордой и острыми, торчащими вверх ушами, светящимися на ярком солнце. Она не бегала и не ходила, а перемещалась пружинистыми отрывистыми скачками. Её вытянутая морда была обтекаемой, невозмутимой и совершенно лишённой каких-либо, привычных для собак, выражений; собака эта не гавкала и не скалилась, никогда не высовывала длинный розовый язык, только по временам стояла у подъезда, ожидая свою хозяйку, закрывая проход жильцам, а при их приближении неожиданно срывалась с места, прыгая на встречу, ударяя передними лапами выше колен, и распахивала пасть, с острыми желтоватыми зубами. Её глаза не моргали и не двигались. Это были даже не глаза, а крошечные угольные отметины, кем-то наскоро оставленные у неё на морде. Не думаю, что это существо обладало какими-то чувствами или сообразительностью – никогда нельзя было понять, что творилось у него на уме. Именно эта безликость, пустота и уродливость облика фарфоровой собаки шокировали и повергали меня в ужас, – это был монстр, живущий так близко, никогда и никем не сдерживаемый, – всегда без поводка, в обществе одурманенной хозяйки или её пожилой матери, которая признавалась, что не только не любила, но и опасалась собственную собаку, не могла понять, почему дочь завела такого страшного зверя.


Я боялась выходить из дома одна, зная, что собаку с крысиной мордой нередко отпускали прогуливаться в подъезде. Я слышала разговоры мамы и бабушки о том, что эта порода – самая страшная в мире, что нападение её стремительно, а сила невероятна. Всё внутри меня леденело от этих рассказов. А потом бабушка, усмехаясь, обращалась ко мне: «Берегись Шуркину собаку, она может укусить! Гуляет, где хочет… И не бегай от неё!»


Эти слова тяжёлым оттиском остались в моём детском сознании, только разжигая страх, напоминая, что опасность всегда рядом. Я стала воровато перемещаться вдоль стен, прислушиваясь, боясь обнаружить где-то совсем рядом характерное прерывистое дыхание и тупой звук от удара когтей о бетонные ступени лестницы. Оказавшись на первом этаже, я опрометью вылетала из подъезда, пугаясь углов и поворотов коридора, дверей и неожиданной ужасной встречи. Мысленно я постоянно готовилась к неизбежному, продумывая ходы отступления, места, где можно было бы укрыться, пока ненавистное существо не удалилось бы от меня на безопасное расстояние. Встречаясь с собакой, я замирала и почти закрывала глаза. Пьяная хозяйка только тогда замечала меня, притягивая животное к ноге, закатывалась истеричным смехом и говорила: «Ну, Верочка, миленькая, что же ты?! Он же такой дружелюбный у нас! Смотри, как виляет хвостиком… помнишь, какой он был маленький?» Я смотрела на белого уродца, подергивавшегося от нетерпения, на его гладкую морду и пыталась вспомнить время, когда он был маленьким; но ничего умилительного и дружественного в этом воспоминании не было. Такое же чудовище, только меньшее по размеру, бросавшееся к ногам людей и пытавшееся вцепиться в их ботинки или голые пальца, видневшиеся в прорезях сандалий. Тогда все смеялись, списывая диковатые повадки на игривый щенячий характер. Я же мечтала, чтобы эта собака поскорее сдохла! Мне снилось, что я оказалась запертой с ней на одном этаже или в лифте, и её острая морда приближалась к моему лицу, поворачиваясь то левой, то правой стороной, разглядывая меня на птичий манер сначала одним угольным глазом, а потом – другим. Я просыпалась в поту и долго оглядывалась по сторонам, проверяя, пыталась убедиться, что я дома, что ужасное видение было не наяву.


Довершило дело одно несчастливое событие, случившееся, когда мне было шесть лет. Я гуляла во дворе, бегала, прыгала с турников и залезала на них снова с большим воодушевлением и беспечностью. Как вдруг неизвестно откуда появилась огромная, похожая на медведя, собака, она развернула свою широкую чёрную морду в мою сторону: заплывшие шерстяными складками глаза казались тёмными дырами; огласив двор громовым, не собачьим, а каким-то диким, лютым рыком, она кинулась ко мне, угрожающее выставляя вперёд нижние зубы-клыки. Я вскрикнула, остолбенела и зажмурила глаза, чувствуя, что в следующее мгновение буду растерзана и разорвана в клочья. Последнее, что я помнила, как косматое чудище вцепилось в мою левую руку. Я уже не знала и не помнила, как собака отпустила меня, или как кто-то оттащил её. Следующее воспоминание – это слова мамы о том, что мы едем к врачу и меня станут лечить от бешенства уколами в живот, которых будет сорок восемь. Никогда раньше я не слышала про уколы в живот! Как это было возможно, как страшно это было и, наверное, нестерпимо больно! Но произошло чудо: свирепое животное не смогло прокусить мою дутую болоньевую куртку и укус оставил лишь ссадины от резкого трения ткани о кожу. Хозяйку собаки призвать к ответу не удалось, – рыжеволосая, толстая, похожая на своего питомца, она скалила припухшее лицо, отрицая какую-либо причастность к случившемуся, и обвиняла во всём меня и мою маму, рассказывала о правах собак гулять там, где им хочется. И снова тяжёлое предчувствие опасности и боли, которыми всё могло бы обернуться; неизвестность, новое откровение о том, как страшен мир вокруг, что нигде нельзя было скрыться от беды.


8D8A2510.jpgС момента нападения я возненавидела больших собак: они не были для меня друзьями людей – лишь страшными чудовищами, скрывавшимися за невинной личиной домашних животных, но обладавшие всеми качествами убийц. Как могли быть они среди нас, не сдержанные, не ограниченные ничем, не доступные для понимания, хранившие древние повадки своих диких предков? Как остро я ощущала опасность, миновавшую меня на этот раз! Мама и бабушка говорили наперебой, что собаки чувствуют страх, – это и провоцировало их к атаке. Но я не могла одной силой воли перебороть себя – я не знала, как сделать это, как справиться. Я упускала что-то важное… Непреодолимый страх был сигналом к действию, но никто не мог объяснить мне, как избавиться от него. Взрослые казались такими сильными, умными, хранителями какого-то тайного знания, которым они не могли поделиться со мной, а только намекали, и я была обречена. Мне представлялось, что собаки видят мой страх, чувствуют его своим сверхъестественным звериным чутьём; что я обнажена и безоружна перед ними, что даже застыв на одном месте, зажмурив глаза, не поднимая рук, я спровоцирую их к атаке, и никто, кроме меня, не будет в этом виноват. И оттого мне становилось ещё хуже. Я не могла избавиться от видений страшной участи. Я словно ощущала постоянную близость чудовищного мгновения: я сама за себя, никто не поможет и свирепый противник, неминуемо учуяв мой страх, уже не оставит след; и тогда острые, как ножи, клыки станут рвать на части маленькое тело, но смерть не наступит мгновенно, прежде всё существо будет корчиться от нестерпимой и жестокой боли. Волк убивает для пропитания или самозащиты, но собака – из злобы, от своей перерождённой дикости, подогреваемой наивной верой человека в её доблесть и честь. Нет спасения из железных тисков сильных челюстей, когти рвут плоть – какая лютая, не дюжая мощь брошена на бессмысленное уничтожение слабого сильным! Никто не поможет! Я дрожала от кровавых картин, которые рисовал мой страх, и никто не мог облегчить мои страдания. Взрослые смеялись надо мной, повторяя одну и ту же заученную фразу: «Ну что ты боишься?! Глупенькая! Наша собака – добрая! Она просто играет!» И когда незнакомый зверь кидался в мою сторону, подпрыгивая на задних лапах, я не могла обнаружить в сдавленном сипении горла и раскрытой вонючей пасти дружеского приветствия. «Проклятые обманщики!!! Вруны!!!» – кричало всё внутри меня. Я не верила ни единому слову, я ненавидела насмешки и самоуверенность этих людей. Я дрожала от одной мысли о близости большой собаки. Я превратилась в трусливого зайца, скрывавшегося в высокой траве, затаившего дыхание, чей слух, зрение и обоняние обострились до болезненного состояния в попытке заметить, предвосхитить приближение хищника. В шуме улиц я тревожно вслушивалась в один единственный звук, интересовавший меня: далёкий или ближний лай неизвестной собаки. Распознав его, я старалась определить, как далеко он находился, с какой стороны шёл, и смогу ли я найти укрытие, – путь к отступлению, чтобы избежать роковой встречи. Я научилась различать характерное, похожее на бряцанье ключей, позвякивание железного кольца ошейника, к которому крепился поводок – и тогда я знала, что зверь приближается, и ускоряла свой шаг.


Читать завершение главы

Tags: взросление, дети, детство, жестокость в семьях, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, родители, семья, страхи, трудное детство, яжмать
Subscribe

  • Радостные моменты

    Глава двадцать первая Радостные моменты Как хороши, как свежи были розы… И. Тургенев Был зимний вечер, один из тех, когда после…

  • Итоги первой недели карантина

    Карантин начался для нас в Харрисоне, Нью-Джерси, 12 марта, когда у меня отменили занятия по абстрактной живописи, а Дима уже с начала недели…

  • Без короны... как не потерять головы?

    Месяц назад мне написали от команды ЖЖ и предложили сделать пост о Коронавирусе. В то время никто в Нью-Йорке, казалось, и не слышал об этом, а…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments