Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Category:

Рисование

8D8A2968.jpgГлава двадцатая
Рисование


«Реалист, если он художник, будет
стремиться не к тому, чтобы показать
нам банальную фотографию жизни, а
к тому, чтобы дать её воспроизведение,
более полное, более захватывающее,
более убедительное, чем сама
действительность».


И. Стоун
Жажда жизни


Когда мне было двенадцать лет, мама впервые отвела меня в Музей изобразительных искусств имени Пушкина. Наверное, я была поражена и охвачена волнительным чувством восхищения от скульптур греческого зала, величественной статуи Давида работы Микеланджело, картин эпохи барокко и ампир, но этого я не запомнила. Я запомнила, как мы вошли в зал импрессионистов, и первое, что встретил мой, совершенно неискушённый настоящим искусством, взгляд, была картина Клода Моне «Чайки. Река Темза в Лондоне. Здание парламента». Я смотрела на это сиреневое живописное полотно, всё затуманенное и мутное, на котором небо и земля слились воедино, стирая линию горизонта, где то самое здание парламента напоминало голубой призрачный замок, с острыми шпилями, растворяющийся в беспорядочных, небрежных мазках; и только чайки, взлетающие, кружащиеся над водой, выделялись так ясно, отмеченные всего лишь белыми и чёрными мазками. Я в изумлении смотрела на картину, не понимая того, что видела, и только раздосадовано воскликнула, обращаясь к маме, о том, почему картина была такой нечёткой и вялой, – мне казалось, что этот странный французский художник просто не умел рисовать. Мама стала спокойно и обстоятельно объяснять мне, что это такое особенное направление в искусстве, что так художники того времени видели и воспринимали мир, но я не верила ей, точно меня только обманывали. Я не могла постичь ещё этого необыкновенного ощущения мира, понять его прелесть или смысл, – я испытала разочарование от того, что искусство, встречи с которым я ожидала так долго, оказалось не таким, как я представляла его. И конечно же, я никак не смогла бы поверить, что всего через три года художник с небрежными мазками станет моим любимым.


Я рисовала, сколько помнила себя. Я не знаю, как и почему началось моё увлечение, но уже в три года с неумолимым упорством я создавала серии изображений забавных круглых существ, нарисованных цветными карандашами. Я рисовала один большой круг на листе бумаги, над ним – второй, поменьше, – это была голова неведомого создания; и самозабвенно украшала её кружевом – так я представляла себе головной убор, похожий на кокошник. Мама тоже умела рисовать и как-то раз показала мне, как изображать принцессу, с руками и ногами, в красивом платье, – получился настоящий портрет, с различимыми головой, волосами, конечностями, талией и нарядом. Мама научила меня копировать этот образ, и много-много раз после я воспроизводила его, гордясь, что могу теперь рисовать что-то новое, непохожее на моих прежних головастиков в кокошниках. Я рисовала и раскрашивала принцесс, меняя их наряды, добавляя детали, изменяя фасоны платьев и причёсок.


Подобно тому, как для моей мамы учёба и познание стали спасением в тягостном мире её детства и отрочества, моим спасением было рисование. Рисование прогоняло от меня грусть и тревогу в моменты предчувствия чего-то плохого, что могло бы случиться со мной. Рисование ободряло меня бесконечными днями, проведёнными в больницах, когда из всех маленьких пациентов в общей палате я оставалась последней, кого почему-то долго не забирали домой. Я забывалась в рисовании – уходили прочь все мои страхи. Кроме праздников это время было единственным временем покоя, когда меня оставляли наедине с собственными мыслями и желаниями. Бабушка, которая ничего не умела делать, испытывала почти суеверный ужас, видя меня с карандашом или кисточкой в руках; она становилась боязливой и не трогала меня, а маме нравилось моё тихое присутствие, потому как я больше не стремилась вырваться от неё, не перечила ей. Наверное, постепенно моё увлечение стало даже льстить ей, вызывать родительскую гордость, и мама поддерживала меня в этих стремлениях. Я слышала, как торжественно, с особой интонацией, она рассказывала кому-то, что её дочка рисует и станет настоящим художником, когда вырастет.


Очень скоро я и в правду начала думать о себе как о талантливом ребёнке, одарённом, особенном, которого бог наградил необыкновенными способностями. Я думала и мечтала о том, как меня ждало блестящее будущее, в котором весь мир склонился бы к моим ногам, воспевая во мне великого художника. Знала ли я, что значило всё это: быть художником, великим художником или талантливым художником? Я судила о своём собственном таланте по реакции людей, которые окружали меня, которые в действительности ничего не знали об искусстве, и поэтому мои первые попытки рисовать поражали их, вызывая то восторг, то зависть. И оба этих чувства, разные по своей сути, были едины в одном: они показывали, какими необычными окружающим казались мои способности. Но восторг не был восторгом понимания глубины таланта или его проявления: люди лишь восторгались моей способностью механически копировать реальность, воспроизводить её на бумаге, повторять – это само по себе в их сознании являлось достижением. И я слушала людей, я жаждала их похвалы и внимания, потому что больше никак не могла заслужить одобрение. Но разве я знала, что реалистичное срисовывание было всего лишь приобретённой привычкой руки и глаза? Разве было в этом что-нибудь хоть немного артистичное? Людей поражала во мне способность, которую они сами никогда не развивали, – именно её называли талантом. Но я не думаю, что мои детские рисунки были сколько-нибудь талантливы или интересны, – они просто были, как у любого другого ребёнка, кто имел достаточно времени и одиночества, чтобы рисовать. Талант был для меня мистической силой, данной свыше, – в чём тогда заключалась моя заслуга? Чем отличалась бы я в сравнении с другими детьми, которые тоже могли рисовать? Возможно, ничем… Возможно, я потерялась бы на их фоне и считалась посредственной. Я не была талантливее своих сверстников, я лишь волей случая отдавалась своему увлечению – тому немногому, что было у меня своего. Те же артистические, творческие, часто приписываемые художникам, или ожидаемые от них, качества, которые были у меня, долгое время скрытые ото всех, не могли и не смели проявиться в полной мере: я была необыкновенно впечатлительным ребёнком, реагирующим на всё так сильно, что иногда у меня внутри болело от переполнявших меня переживаний, а иногда приводило к эйфории, больше похожей на безумие или пьяный экстаз, и я чувствовала, что такие эмоции не могут заслужить одобрение окружающих. В тайне, даже от самой себя, я всегда ощущала, что не могу, не имею права проявлять то, что творилось у меня в душе, – это были слишком хрупкие, неопределённые, необъяснимые простыми словами, чувства от соприкосновения с миром, которые, я понимала это, никто не оценит. Я представляла, как странно, возможно, даже враждебно, люди смотрели бы на меня, если бы я позволила проявиться своему настоящему, скрытому ощущению жизни.


Мне казалось, например, что я вижу воздух, его движения, незаметные не для кого больше. Куда бы я ни смотрела, пространство вибрировало вокруг, точно наполненное едва различимой материей, перетекавшей, меняющей направление движения, обволакивающей все предметы. Это было немного похоже на то тревожное дрожание тёплого воздуха, которое создаётся над горячей поверхностью земли в пустыне или в любой жаркий день лета в городе над асфальтом. Только я могла замечать это живое присутствие воздуха всегда. Я научилась не видеть его, когда хотела, и с такой же лёгкостью могла снова, всмотревшись определённым образом перед собой, увидеть перемещение воздушных потоков. Всё вокруг меня оживало: даже пустота и темнота были наполнены жизнью. Меня восхищали вода и облака, небо во всех его проявлениях, птицы и рыбы – словно один мир был зеркальным отражением другого, а умение плавать или летать давало настоящую свободу. Но я почти никогда не рисовала небо или подводный мир. Вместо этого я создавала образы сказочных принцесс в великолепных нарядах, с высокими затейливыми причёсками, украшенными перьями и бусинами, прекрасных и недоступных, – они жили в далёких мирах и лишь ненадолго приходили в обыденный мир, оживая на листках бумаги.


У мамы было несколько книг по истории костюма – я рассматривала их часами, мечтая сама когда-нибудь примерить эти необыкновенные платья. Нередко за основу для своих рисунков я брала фасоны одежды со страниц маминых книг. Однажды я даже начала мечтать, что стану модельером и верну в моду женственные силуэты, с тонкими талиями и пышными, покачивающимися кринолинами. Спустя годы я не могла объяснить себе, что влекло меня к рисованию фантазийных героинь; почему меня волновала их декоративная, ненастоящая, пустая красота: потому ли, что всех вокруг восхищала не воздушная лёгкость и мягкость солнечного дня, а недостижимый идеал, несуществующее совершенство – отдушина человеческого тщеславия? Вновь и вновь я спрашивала себя о том, рисовала ли я красавиц, потому что действительно находила вдохновение в их красоте, или только неосознанно чувствовала, что этим смогу привлечь внимание окружающих к своим картинам и к себе? И если так, то выходило, что мной управлял не творческий порыв художника, а страх маленького существа остаться незамеченным, забытым всеми?


8D8A2955.jpgПересматривая как-то раз свои детские рисунки, я ощутила грусть при виде роскошных дам в шляпах и шелках: в этом никогда не было меня, не было ничего, что я чувствовала ребёнком внутри себя – только притворство, отчаянная, неумелая попытка угнаться за мимолётными восторгами других людей. Какими холодными и бездушными показались мне эти красочные картинки – отстранёнными и пустыми, ничего не значащими. И вдруг среди яркого парада мод я нашла другой рисунок, ни по технике, ни сюжетом непохожий на все остальные, – это было изображение подводного мира, где в синеющей глубине угадывались очертания рыб, расплывавшихся в разные стороны; изумрудные водоросли покачивались, точно невесомые, а дно покрывали кораллы, раковины и морские звёзды. В правой части рисунка большая фигура золотистого осьминога преграждала путь веренице разноцветных морских коньков, которые покорно развернулись и теперь уже двигались в противоположную сторону, к центру рисунка; а стайка маленьких рыбок, проплывавших мимо, делали вид, что ничего не замечали и равнодушно следовали по своим делам. Почему этот рисунок был единственным? Какой стала бы я, если бы вместо принцесс рисовала то, что действительно волновало меня? Не понимая того, я полностью отдалась во власть скрытых внутренних противоречий, я никогда не могла раскрепоститься, забыться, чтобы обливая бумагу и себя краской, рисовать пальцами, ползая по полу, смешивая цвета невероятным, непостижимым образом, придумывая что-то, чего пока не существовало, – мне не хватало свободы, пространства воображения, я не могла осмелиться нарисовать то, что чувствовала, чтобы в бессмысленном для моих зрителей вихре мазков и штрихов, непонятном, неразборчивом, выплеснулся бы искренний порыв, восторг мгновения, когда бы я не побоялась показать то, что восхищало и вдохновляло именно меня. Мои же действительные рисунки были слабым отблеском того, что я могла бы нарисовать, если бы только почувствовала себя освобождённой, не сдерживаемой ничем. Наверное, я страшилась стать непринятой, боялась, что мои рисунки назовут мазнёй и вовсе запретят рисовать, чтобы, как говорила бабушка, не делать дребедень; и поэтому не оставалось ничего, как копировать то, что я видела вокруг, выбирая единственным проявлением фантазии вычурную причудливость, с которой я украшала костюмы придуманных мной принцесс.


Зависть окружающих, вызванная моим умением срисовывать предметный мир, часто была неотличима от их восхищения, а иногда восхищение было очень похоже на зависть. Все эти неловкие восторги в адрес моего, дарованного свыше, таланта не были доброй, сердечной похвалой, гораздо чаще звучали тяжёлые вздохи, за которыми следовали примерно такие слова: «О! Как красиво! Я бы так не смогла… Да, я тоже когда-то рисовал. Хорошо получилось, правдоподобно!.. Надо же, ты рисуешь?! Я тоже в детстве рисовала неплохо…» – и так каждый, кто обращался ко мне с похвалой, считал своим непременным долгом вскользь упомянуть, что и они тоже когда-то рисовали, но потом всегда появлялись более важные дела и заботы, иначе бы эти люди непременно стали художниками; или что они, конечно, так не смогли бы, но словно очень хотели попробовать, – эти замечания были странным способом выражать восторг, и всё чаще в них угадывалась неумело скрытая желчь, которая распространялась вокруг меня, заставляя чувствовать себя виноватой в том, что я доставила своими действиями неудобство другим людям, как бы неумышленно указывая на промахи в их собственных жизнях, и они начинали недолюбливать меня за это. Они даже не знали, хотели бы когда-то по-настоящему стать художниками, но каждый подчёркивал свою мнимую причастность к миру искусства. Это была эмоциональная жадность людей, которые подобно ненасытным домашним животным, мечтали получить хоть ещё один кусок угощения, пусть даже и не были уверены, нужен ли он им, но вдруг пригодился бы позже.


Музыка, театр, кино, литература – всё это было почитаемо в сознании людей на каком-то эфемерном уровне, непроницаемом для настоящего понимания и прочувствования, без которого не могло быть истинного восприятия, впитывания в себя идей, мыслей, чувств, переданных кем-то, запечатлённых кем-то в форме картины или мелодии. Там, где я росла, к любому искусству относились уважительно как к важному атрибуту, признаку «культурного, порядочного человека», но внутри, в глубине, искусство со всеми его проявлениями и свойствами было чем-то чуждым, иногда даже враждебным людям. Искусство, а точнее, живопись, рисование то путали с прозябанием и бездействием, которыми так называемые художники прикрывали лень, то с блажью и баловством, случавшимися с теми, кто просто не хотел работать и заниматься настоящим делом. Сложно ли это малевать, а вот перепахать поле или построить дом… Восхищение художниками, так торжественно и драматично звучащее в залах музеев, в обыденной жизни заканчивалось, когда чей-то собственный ребёнок хотел стать художником: ему непременно обещали все неприятности и невзгоды, которые когда-либо постигали людей творческих профессий. Такими были мои бабушка и отец: они знали, что где-то в мире были и, может быть, даже ещё остались художники, но истории про них больше напоминали волшебные сказки или истории из школьных учебников – ни мой отец, ни бабушка никогда не пожелали бы подобного для своих детей. Моя мама была другой. В её отношении к искусству сочетались противоречивые качества: восхищение прекрасным, великими творениями, силой гения художника или скульптора, но в то же время её взгляды и вкусы были консервативны – никогда бы я не услышала от неё восторженных, вдохновенных рассказов о Матиссе или Пикассо. Там, где изобразительное искусство теряло свою предметность, привычный осязаемый смысл, переходило в область абстракции и чистого ощущения, терялись и в своих мнениях многие преданные ценители искусства. Это было пограничное состояние между непониманием и отрицанием искусства и его глубоким восприятием и проживанием, – между этими двумя противоположными состояниями находилось отношение к искусству как к эстетическому наслаждению, рассмотрению его только с декоративной или нравственной точки зрения.


Когда мне было десять лет, мама купила мне первую книгу по рисованию – красивое издание, с цветными иллюстрациями, переведённое на русский язык. В ней рассказывалось всё, что нужно было знать начинающему художнику: о форме, перспективе, светотени, тональных отношениях предметов, техниках штриха, видах карандашей и графических средств, которыми можно рисовать, создавая разнообразные визуальные эффекты – мне хотелось попробовать каждый инструмент и повторить каждую технику. Как много было придумано всего, чем можно было бы рисовать: краски, акварельные и масляные; цветные, графитные, угольные карандаши; художественные чернила, пастельные мелки, фломастеры – у меня кружилась голова, и я была на седьмом небе от счастья, когда мама подарила мне первый набор фломастеров, состоящий из тридцати шести цветов! Меня наполняло вдохновение, когда я открывала книгу о рисовании, перелистывая её страницы, вглядывалась в рисунки других художников, о жизни и творчестве которых совсем недавно даже не подозревала. Моя новая книга была новым миром, прекрасным и далёким, в который я пока не могла бы отправиться, но было возможно хоть ненадолго взглянуть на него. И пусть я не могла ещё понять всех важных мыслей, которые автор заключил в объяснении техники создания объёма предметов, так важного для реалистичности рисунка, пусть я не могла ещё постичь смысла законов перспективы и верного изображения пропорций, я всё же пыталась копировать рисунки, приведённые в качестве примеров. Я воспроизводила их снова и снова, чтобы через повторение понять, прочувствовать, что же это значит – быть художником. Я была счастлива пока рисовала, но движения вперёд не происходило, – я не чувствовала, что делала прогресс. Мои линии выходили несмелыми, вялыми, иногда дрожащими, и я скрывала робость руки вторым и даже третьим контуром, пытаясь добиться первозданной лёгкости, с какой был сделан оригинал. Я помню, как боялась совершить ошибку, и, едва заметив погрешность в собственных штрихах, я спешила исправить их с помощью ластика или лёгкой растушевкой пальцем. Я не позволяла себе ошибаться, считала непростительным быть неточной, не зная, не догадываясь ещё, что этим только усугубляла чувство внутренней неуверенности в своих силах. И не было никого, кто разрешил бы мне быть неверной, спонтанной в моих рисунках, чтобы через многократное повторение ошибок, научиться не совершать их. Я стремилась к совершенству, которое никогда не было мне доступно, сама потребность в котором была наивной и обманной потребностью, скорее всего, навязанной мне другими. Я думала, что промах, неудача – самое страшное, что может постичь художника, что для всех будет очевидно, как непохоже, как неловко я запечатлела предмет или человека, и я представляла, как меня поднимали на смех, развенчивая миф о моём таланте. И всё моё внимание было сосредоточено только на конечном результате, я упускала столько важных моментов, связанных с самим процессом рисования, думая лишь о побеге от неудач – любой ценой.


8D8A2945.jpgВременами, совершенно выбиваясь из сил копируя учебные рисунки, я испытывала досаду и раздражение от того, что не понимала собственных действий; не понимала, где же, в какой момент неопределённого будущего испытаю радость творчества, вдохновение, прилив новых сил и напишу свою собственную первую картину. Невероятно, как имея знание, можно не видеть его, не воспринимать как таковое и не использовать. Я срисовывала чужие наброски и картины: птиц, расправляющих крылья в полёте, забавных обезьянок в зоопарке, лошадей, отдыхающих в тени деревьев, натюрморты с фруктами, цветы, драпировки тяжёлых тканей и фигуры людей – но ни разу я не догадалась, что могу рисовать всё это с живой натуры, словно я только наполовину рисовала, словно я присваивала себе чужие заслуги, видела мир глазами других. Поэтому мои книги по рисованию были для меня дороже самого рисования. Где-то глубоко на уровне, ещё недоступном для моего понимания, я чувствовала, что бреду во тьме, что не могу постичь сложной науки о пропорциях, а светотональные отношения между предметами окружающего мира превращались в запутанную теорию. Я металась, как зверь в тесной клетке, чувствуя, что мои упражнения ни на шаг не приближают меня к заветной мечте. По-прежнему в минуты отдыха я возвращалась к изображению волшебных героинь в великолепных нарядах, не в состоянии найти лучшего выхода для внутреннего порыва, который разрывал меня. Меня всегда сковывал неопределённый страх, безымянный, необъяснимый. Он хватал меня за руки, когда я вскидывала их для широкого, яркого мазка, и, повинуясь, я лишь оставляла на бумаге еле заметный след. Страх разбавлял все мои краски грязно-серым цветом, уничтожая прозрачность и чистоту палитры. Страх затуманивал мой взгляд, чтобы всё вокруг казалось блёклым и уродливым. И в последней отчаянной схватке он, стискивая меня, рисовал мрачные картины моей бездарности, никчёмности и бесполезности в этом мире. Я застыла между незнанием, неспособностью постичь суть рисования, словно разум и руки не слушались меня, и невозможностью выразить свои чувства в хаотичном, лишённом формы проявлении. Что-то было утеряно, или ещё не найдено, что не давало связать воедино достижение мастерства с моим желанием рисовать и мечтой о том, чтобы стать художником. Каждый день я видела свои неудачи, но не могла понять их причины и думала, что никогда не справлюсь сама, одна – без чьей-то помощи. Наверное, поэтому, всё чаще я заговаривала с мамой о том, чтобы она записала меня в художественную школу.


В районной художественной школе в тот год уже закончился приём детей; кроме того, по возрасту я была слишком взрослой для поступления в начальные классы, и мне предложили пройти подготовительные курсы, а после – сдать вступительные экзамены в класс, который подходил бы мне. Когда я показала свои детские рисунки преподавателю, он покачал головой и сказал, что для учёбы мне нужны знания пространственно-конструктивного рисунка и азы живописи, что рисунки принцесс и копии чужих картин ни на шаг не приближают меня к тому, что дети уже умеют в начальных классах. Мне было обидно от этих слов, но я всё же не теряла надежды, что за год смогу переучиться и выдержать вступительные экзамены.



Моим первым преподавателем рисунка и живописи стал пожилой советский скульптор Сергей Иванович Дозоров – невысокий крепкий человек, с простым и суровым лицом, круглым носом, изъеденным мелкими рытвинами, волнистыми седыми волосами и пронзительным взглядом карих, глубоко посаженных глаз. Пожилой учитель всегда носил старый, но чистый, костюм с галстуком и больше был похож на учёного, чем на художника или скульптора. Весь облик выдавал в нём скромного, уважаемого и трудолюбивого человека. Сергей Иванович был строг и требователен к своим юным ученикам, он не терпел лени и расхлябанности, пытаясь привить нам дисциплину и ответственность в деле, которое мы выбрали. «Здесь вам не кружок по фото – петь охота! Рисованием нужно заниматься серьёзно! Это настоящий труд!» – восклицал он всякий раз, когда кто-то из учащихся забывал принести домашние работы или отлынивал во время занятия, отвлекаясь на второстепенные вещи и разговоры с соседом. Мастерская скульптора была просторным, но обветшалым, тёмным помещением, с многократно выкрашенными стенами, единственным окном и сильными сквозняками. По углам стояли, иногда небрежно прикрытые куском грубой материи, гипсовые бюсты – ещё не законченные скульптуры – работы самого Сергея Ивановича. Чуть поодаль от стен были расставлены неровным полукругом старые деревянные мольберты, грязные от времени и неаккуратного обращения учеников, а в центре студии находилось несколько различных постановок: натюрморты из восковых фруктов, овощей и глиняных горшков, и композиции с гипсовыми геометрическими телами. Над каждым сюжетом была закреплена небольшая лампа накаливания, прикрытая металлическом колпаком. Особенно в зимнее время студия становилась совсем мрачной и холодной. Часто мы работали не снимая шапок и пальто, а от темноты и сырости в помещении появлялось мертвенное присутствие чего-то трагического и зловещего, словно всё, что нас окружало, должно было вот-вот обратиться в прах и уйти в забвение.


8D8A2942.jpgРаньше я никогда не рисовала с натуры. Это оказалось странное, беспокойное ощущение, непохожее на то чувство умиротворения, которое возникало во время срисовывания чужих набросков и картин. При работе с натуры точно исчезали все подсказки о том, какие выбрать линии для изображения предмета, как самостоятельно построить перспективу и найти разные градации тени и света на объёмной поверхности шара или куба. Было невозможно рисовать бездумно: внутри, в голове, постоянно происходила напряжённая исследовательская работа; одни решения выбирались как верные, другие отметались как слабые и несоответствующие поставленной задаче. Рядом уже не было художника, который за меня нарисовал бы всё так, как видел, а мне осталась бы только лёгкая, приятная работа машинального повторения.


Мы никогда не рисовали при дневном свете, от этого, наверное, мои первые учебные натюрморты были мрачными и болезненными. Свет электрических ламп, прямой, яркий, но одновременно неживой, делал всё светлое желтоватым, превращая мягкие и спокойные оттенки в неестественные горящие шлепки цвета, а тени делал тёмными и тусклыми, почти чёрными или тёмно-серыми. И каждый раз мне хотелось взять чёрную краску и наложить её мазками на границе света и тени, где умирал яркий тёплый цвет, но Сергей Иванович ругался, видя только грязные разводы вместо объёма. Он говорил, что нет в тенях натуры той черноты, которую я так упорно изображала, что цвет собственной тени предмета и падающей тени сложнее и разнообразнее. Я соглашалась, но ничего не видела и писала красками почти на ощупь, не чувствую, но только зная с чужих слов, как должны были выглядеть все предметы.


Сергей Иванович был очень строгим, но я уважала его именно за это качество, потому что оно давало мне спокойствие, надежду на будущий успех. Мой пожилой учитель никогда не говорил о таланте, художественном даре или везении – нет – этот простой человек верил только в великого труженика, который сам добивался мастерства, полагаясь на собственные силы, упорство и целеустремлённость. Не могло быть поблажек и снисхождения в серьёзном деле освоения рисунка, – только тяжёлый труд должен был стать единственным залогом удачи.


Читать продолжение главы

Tags: вера в себя, взросление, дети, детские рисунки, детство, искусство, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, поиск себя, путь художника, радость, рисование, творчество, художник
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 9 comments