Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Радостные моменты

8D8A3003.jpgГлава двадцать первая
Радостные моменты


Как хороши, как свежи были розы…
И. Тургенев


Был зимний вечер, один из тех, когда после сильных морозов наступала оттепель и снег разбухал, становился липким и вязким, – самым лучшим, чтобы играть в снежки или лепить снеговика. Небо, при свете дня, наверное, пасмурное и серое, в вечерних сумерках было чистой основой для прозрачной синевы приближавшейся ночи. Я, пятиклассница, гуляла во дворе вместе с девочкой из класса, Диной, с которой недолго мы были очень дружны. Мы радовались тёплой зиме, носились по заснеженной площадке, кричали что-то друг другу, смеялись громко и открыто, не боясь жадно заглатывать морозный воздух, и вдруг подруга схватила меня за руки и радостно выпалила: «Давай кружиться до упаду!» Я крепко сжала её руки в ответ, и мы стали всё быстрее перебирать ногами, вороша снег, местами проскальзывая по нему, отклонившись до предела назад, но предохраняя друг друга от падения. Мы кружились, заходясь звонким смехом, закидывая головы от удовольствия и невозможной радости, охватившей нас обеих. Двор, деревья, турники – всё исчезло в круговороте быстрого мелькания, превратившись из настоящих вещей в длинные сизые дуги, словно мы с подругой оказались внутри сказочной карусели. А дома и вовсе исчезли, а на их месте, как по чёрному небосводу ночи, неслись десятки огромных хвостатых звёзд: жёлтые, белые, голубые, оранжевые – огоньки окон, горящие в темноте вечера, – они стали небесными светилами, золотыми сияющими кометами. И я, заворожённая, проносясь ещё и ещё мимо них, не верила своим глазам. Я видела звёздное небо так близко, так ясно перед собой! Это было настоящее чудо! И когда моё счастье показалось мне безграничным, таким, что большего просто и нельзя было бы пожелать, с неба стали медленно падать огромные снежные хлопья – лёгкие, мягкие, невесомые – они задерживались ненадолго на одежде, но мгновенно таяли, лишь коснувшись лица, – наших разгоревшихся щёк. Счастье, нежданное, непредвиденное, то, которое нельзя повторить специально, охватило меня всю – абсолютное и окрыляющее – мне хотелось обнять весь мир, расцеловать всех людей, и чтобы всем стало так же хорошо, как и мне. Этот миг, казалось, мог длиться вечно!


Я бежала домой скорее, чтобы рассказать маме о том, что случилось со мной, чтобы поделиться с ней своей радостью, чтобы и ей стало хорошо на душе. Переступив порог и ещё не переведя дыхание, я воскликнула: «Мама, мамочка, что я сейчас тебе расскажу! Что было там на улице…» – но не успела я договорить, как мама стала кричать на меня, ругать за то, что я вернулась домой раскрасневшаяся и вспотевшая: волосы выбились из-под моей шапки и намокли от снега, щёки горели, а глаза, наверное, сверкали как-то непривычно и странно. Мама всё ругалась, предвещая мне болезни и много-много дней дома взаперти, точно в наказание за мою неосмотрительность и легкомысленное поведение на улице. «Сколько раз я тебе говорила не бегать, не глотать холодный воздух открытым ртом…» – слышала я и одновременно больше не слышала ничего; я стояла перед мамой, терпеливо и покорно ожидая только окончания её нравоучений, я будто внутренне сжалась и затаилась, потому что боялась спугнуть, прогнать то волшебное волнение, которое охватило меня во дворе. Я хотела удержать и сохранить это чувство как можно дольше, и ничто, казалось, даже мамины злоба и грубость, не могли тогда омрачить моего счастья. Совсем скоро она бы выдохлась, устала кричать, и я, скорее переодевшись в домашнее, спешила бы описать свои чувства, выплеснуть всю радость и благодать на бумагу, чтобы сберечь воспоминание об этом вечере, чтобы в минуты грусти возвращаться к нему, перечитывать и ощущать внутри себя отголоски уже прошедшей радости. Я всегда записывала счастливые события, случавшиеся со мной, точно собирала их по крупицам на случай, если память обманет меня и сотрёт светлые моменты навсегда. Я садилась за свой письменный стол, хватала листы бумаги, пустую тетрадь или дневник и старалась на одном дыхании рассказать всё до мельчайших подробностей, иногда добавляя новые, не те, что находила в действительности, а те, что подсказывало мне воображение, как бы дорисовывая, дополняя настоящую картину. Как легко становилось мне, когда всё удавалось, а пока ещё оставались не выписанные, недосказанные слова, я молилась лишь об одном: чтобы никто не вошёл в комнату, не потревожил меня окриком или вопросом, чтобы не прервалась тонкая ниточка мысли, чтобы ничего не потерялось от испуга.



Записывать свои чувства и мысли было для меня отрадой – одним из немногих любимых занятий, где я вновь обретала себя, становясь свободной. Очень рано я начала придумывать и записывать свои собственные первые неловкие и, наверное, смешные истории, – это было ещё в конце третьего класса. В двенадцать лет стала сочинять стихи. Я не знала тогда, почему делала всё это, – я не мечтала стать писателем или поэтом, но иначе не могла. Внутренний необъяснимый порыв ощущался как радость, как вдохновение, как волшебная сила, завладевавшая мной, которой я не умела и не хотела противиться, словно в душе зарождалась жизнь, настоящая, яркая, и ей нужен был выход, пространство, простор, и тогда я не могла усидеть на месте, не могла бездействовать, – я брала карандаш или ручку и писала, писала, писала. Это не были гениальные произведения, и я никогда никому не читала их, но в них добро всегда побеждало зло, и воцарялась справедливость; сколько бы испытаний ни выпадало на плечи моих героев, они обладали силами всё превозмочь и найти своё счастье. В отличие от меня они могли бороться или бежать. И так, хотя бы на страницах своих рассказов, романов, как гордо я называла их, я находила облегчение и образ светлой надежды. Я мечтала, чтобы подлость не осталась безнаказанной, чтобы злодеи получили по заслугам, но это было не возмездие, а естественное стечение обстоятельств, ведь бесчеловечность порождала только подобное, замыкая круг и, в конце концов, заманивая самого негодяя в ловушку его же опасных козней и интриг. Бессознательно я наделяла отрицательных персонажей качествами людей, которые окружали и ранили меня каждый день: всегда была или злая мачеха, или бессердечный отец, бесчувственная, грубая воспитательница, которые угнетали, издевались над искренней и доброй главной героиней, и поначалу она, потрясённая предательством, терялась, подчинялась и не могла защитить себя, но потом в её жизни появлялся удивительный человек, которой любил её и готов был на всё, чтобы спасти, уберечь от произвола и ненависти тех, кто ненавидел самих себя, весь свет и доброту тёплого человеческого сердца. И мысленно я становилась этой героиней, уносилась, уезжала прочь с тем, кого любила, и кто отвечал мне бескорыстно и нежно взаимностью; он – этот светлый, лучезарный рыцарь принимал меня такой, какой я была, не пытаясь сломить, изменив для себя.


В своих рассказах я могла путешествовать в дальние страны, видеть небывалой красоты края, совершать открытия, встречать новых преданных друзей. Одним велением мысли я отправлялась в морские плаванья, смело встречая штормы и отдыхая в минуты штиля, скакала верхом по зелёным долинам и, наверное, могла бы воспарить в небо, если бы только захотела, как птица, расправив руки-крылья, и глубоко вдохнув. Как сладостны и драгоценны были эти минуты писания, когда воображение открывало мне двери в совершенно неизведанные и удивительные миры! Я сама творила их и была одновременно их частью.



Во время долгих болезней, почти сколько я себя помнила, точно в награду за мои страдания от мучительных процедур, каждый раз после мама включала для меня, один за другим, два фильма: «Унесённые ветром» и «Моя прекрасная леди». Я видела их много-много раз, знала наизусть и вскоре далёкие, давно ушедшие эпохи захватили меня своей историей, красотой, блеском и духом волнений и перемен, – в них было возможно всё! Мне хотелось писать романы, действия которых разворачивались сто или двести лет назад, – я плохо знала современный мне мир, а то, что видела, воспринимала серым и неприметным, поэтому таким чарующим, в сравнении с настоящим, был для меня девятнадцатый век: величественная архитектура, красивая мебель, изысканная мода, благородные нравы и неравенство жизни богатых и бедных точно были созданы для того, чтобы придумывать самые невероятные и захватывающие приключения, описывать сказочные обстоятельства и места. Но я не хотела только фантазировать, я чувствовала, что мне нужна осязаемая правдоподобность, историческое соответствие, и очень скоро, наверное, с пятого класса, я стала упрашивать маму брать меня с собой, когда она отправлялась в библиотеку иностранной литературы, где всё же были книги и на русском языке. Мама соглашалась и разрешала мне читать книги по истории костюма, страноведенью, географии, военному делу – все те, что могли помочь мне собрать материал для моих романов. Была занята мама, а рядом с ней сидела и я, прилежно выписывая в тетрадь нужную информацию о том, кто правил той или иной страной в интересующую меня эпоху, какие фасоны платьев носили дамы, что было принято делать в высшем свете, каков был социальный строй общества и территориальные границы государств. Это были упоительные минуты покоя и благодати, которые я находила в познании и творчестве. С каждой новой страницей всё шире открывался для меня мир, и я не могла насытиться им, не могла оторваться, и поэтому всегда так грустно было уходить из библиотеки, возвращаться домой в обыденность и привычную пустоту. Я бережно хранила свои записи в тетради, на обложке которой помещалось пояснение: «Тетрадь Веры для планов, заготовок, рисунков и фраз для романа. 22/I – 99 г. I Часть». Я возвращалась к ней, перечитывала, дополняла, составляла краткое содержание будущего произведения, описывала характеры героев, строила их родословные.



На моё двенадцатилетие мне подарили книгу «Сокровища человечества», большую, тяжёлую, в тёмно-синих обложках, на которых голубым теснением вырисовывался кружевной Нотрдам-де-Пари. Эта книга стала моим окошком в мир! Она была как волшебная шкатулка с чудесами! Снова и снова я пересматривала её страницы, наверное, даже не в силах сразу прочитать сопутствующий каждой фотографии текст, – так я была взволнована увиденным. Книга делилась на разделы, соответственно частям света, с географическими картами и списком выдающихся исторических, культурных и природных объектов – это были карты настоящих сокровищ, – в каждой стране, в каждом уголке мира можно было найти что-то удивительное. Каждая страница была для меня открытием, разве что, кроме двух, посвящённых Царскому селу и собору Василия Блаженного, – словно в этих диковинках уже не было для меня ничего дивного: одну из них я видела только мельком, а другую – столько раз, что больше даже не замечала; хотя в короткие мгновения странной детской гордости, я радовалась, что и достопримечательности России включили в список памятников ЮНЕСКО; словно побывав рядом с ними, я уже сделала первый шаг к исполнению заветного желания – увидеть, собрать все чудеса мира. Я мечтала пройти дорогой великана в Ирландии, посмотреть на каменных истуканов острова Пасхи и египетские пирамиды Мемфиса, взглянуть с высоты птичьего полёта на рисунки долины Наска, посетить храмы, вырезанные в скалах в Абу-Симбел и Петре, нарисовать отражение Тадж-Махала; в холоде осени почувствовать горячее дыхание гейзеров, заглянуть в глубину Гранд-Каньона, посмотреть на Галапагосских игуан, побывать в тропических лесах и увидеть самые большие водопады мира… И я не могла ждать! Я не знала, сбудутся ли мои мечты, смогу ли я когда-то побывать хотя бы в нескольких из стольких замечательных мест, и, даже если бы я могла, хватило бы на это одной жизни?


Окрылённая своими мечтами, вдохновлённая самой лучшей книгой на земле, я должна была действовать: я решила написать приключенческий роман – историю о путешествиях, которые сама хотела бы совершить. Только за меня, и для меня, это должны были сделать мои вымышленные друзья! С невероятным воодушевлением и жаром я снова летела по страницам книги, отмечая едва заметным росчерком карандаша те места, куда отправятся герои моего нового рассказа, и я назвала его: «Профессор Панин и его 89 путешествий» – столько незабываемых мест я выбрала для своего воображаемого путешествия; и эта история приключений, которую я так никогда и не дописала, была отчаянной попыткой прожить жизнь, полную новых впечатлений и открытий, осуществить мечту о кругосветном путешествии, о том, чтобы увидеть весь огромный, незнакомый мне, мир.


Несмотря на необузданную силу вдохновения моё воображение, к сожалению, было настолько ограниченным и неискушённым от отсутствия настоящего опыта, что весь рассказ вёлся языком наивного, и преувеличенного от восторга, повествования, подкреплённого домыслами о возможных чувствах путешественников-исследователей. Описания природы были наполнены чистой поэзией моих собственных детских впечатлений, пережитых во время прогулок по русскому лесу или даже рядом с домом, когда один сезон сменялся другим, и я замечала, как воздух становился прозрачнее или теплее, как менялись цвета; но описания других стран были подсмотрены в фотографиях из моей любимой книги, дополнены историческими фактами, которые я находила в библиотеке, и раскрашены пёстрыми красками, как в странном и необычном сне… Ещё более неловким было описание героев истории: профессора Панина, его внучки Ксюши, молодого биолога Сергея, научных сотрудников исследовательского института, которым руководил старый учёный, – тот самый современный мне мир, которого я не знала, была не в состоянии понять или даже встретить, оживал в непривычных для меня добродушных и мечтательных характерах действующих лиц. Какими простыми спустя много лет показались мне их диалоги и мысли – точно все они были лишь отблеском реальной жизни, неумелым слепком с неё. Мои собственные мечты, чувства, сны, надежды вплетались тут и там в поведение и чувства героев, сближая их и превращая в размножившийся образ одного человека. Я словно играла в шахматы сама с собой, и по временам мне даже казалось, что живые люди, с их переживаниями, были только отговоркой, оправданием, чтобы описать длинную-длинную мечту о моём путешествии по всему свету. И пока писались эти страницы, я была счастлива, пусть даже никто никогда не увидел бы их. Из восьмидесяти девяти путешествий профессора были описаны лишь пять: в Беловежскую пущу, Варшаву, Краков, во французскую крепость на острове Сен-Мишель и в испанскую пещеру Альтамиру, где гид, сопровождавший группу российских учёных, по-советски равнодушно и пренебрежительно бросил: «За сумки и ценные вещи, оставленные в пещере, администрация ответственности не несёт! В конце месяца проводится санитарный день и всё лишнее выметается вон!»



Другим счастливым временем дома были две последние недели декабря. Наступали зимние каникулы, и, выдохнувшись в конец, мама и бабушка переставали ругаться, злиться на меня, друг на друга и больше почти не жаловались на тяжести жизни. Может быть, вспоминая собственное детство и новогодние праздники, они становились добрее, занятые теперь разговорами о приготовлениях, подарках и другими приятными заботами. По радио передавали весёлые спектакли, крутили зимние и рождественские песни, а по телевизору на всех каналах показывали новогодние мультики. Никто больше не вспоминал о моих уроках, и я, одевшись потеплее, смотрела волшебные истории, которые наполняли мою душу уже забытой беззаботной радостью детства. И само ожидание и предвкушение праздника было ещё светлее, чем один единственный новогодний вечер!


Я всегда с нетерпением ждала, когда в положенный день мама достанет с антресолей искусственную ёлку, соберёт её и оставит для меня наряжать. И каждый раз я очень удивлялась, почему никто из взрослых совсем не интересовался украшением, точно с облегчением передавая эту ответственную обязанность мне одной. Но я не возражала! Раскрывая несколько старых картонных коробок, я аккуратно выкладывала на одну сторону вату, проложенную между хрупкими стеклянными игрушками, и доставала каждую из них, бережно придерживая обеими ладошками, а потом, выбрав самое лучше место, вешала на веточку. Я растягивала удовольствие почти на весь день, только прерываясь на обед или ужин. Иногда мама помогала мне вырезать из бумаги кружевные снежинки, и мы вместе приклеивали их на окно, а потом закрепляли на карнизе гирлянду серебряного переливающегося дождика, – он вздрагивал, колыхался от случайного сквозняка или движения занавесок и тогда весь искрился и блистал, как будто и правда был сделан из драгоценного материала.


Вечером тридцатого декабря бабушка и мама пекли пироги, которые шутливо, но совершенно метко, называли камешками. Сам румяный пирожок, легко помещаясь в моей ладошке, больше напоминал хитро-закрученную улитку, присыпанную сверху сахаром. И пирожки почему-то всегда выходили очень жёсткими, отсюда, наверное, и происходило их название. Не обращая внимания на хруст и некоторые трудности кусания, я ждала их с нетерпением и не могла наесться. С утра в последний день года мама пекла шоколадный торт, прокладывая между слоями мягкого и ароматного коржа заварной крем. А я, как наглый и прожорливый кот, всё время крутилась на кухне, ожидая, когда мне дадут облизать ложку и ковшик с остатками неиспользованного крема. Какое же блаженство это было, словно уже не так и важен оказывался сам торт, как тот момент, когда можно было доесть один только сладкий и густой крем. А потом снова включали телевизор, где показывали мои любимые новогодние фильмы: «Карнавальную ночь» и «Иронию судьбы». Бабушка с мамой только временами поглядывали на экран, зная каждый момент наизусть, и резали салаты, а я, иногда помогая, а иногда снова подъедая лишние ингредиенты, не могла отвести взгляд от телевизора, заходясь громким смехом.


Пока я училась в школе, мы никогда не встречали Новый Год ночью с боем курантов. Поужинав до девяти вечера, выпив сладкой воды под названием «Байкал», я ложись спать, чтобы на утро найти подарок от Деда Мороза, который, конечно же, приходил только к хорошим детям, которые крепко спали в своих тёплых кроватках и не подглядывали. Так, веря всей душой в Дедушку Мороза, я никогда не встречала его и только просила маму, которая всегда открывала ему дверь и провожала к ёлке, передать, как сильно я была благодарна за необыкновенный подарок. А утром первого дня нового года, когда можно было не готовить завтрак, а доедать остатки вчерашнего праздничного пира, я пила чай, кусала шоколадный торт и смотрела сказку «Морозко». Это было особенное время, когда казалось, что грусть и зло навсегда остались в прошлом году, а новый – сделал бы всех наконец-то добрее. Было невозможно поверить, что после светлых радостей этого праздничного времени, сердца мамы и бабушки могли снова омрачиться и зачерстветь. Новый год самим своим приближением был для меня символом надежды на новую жизнь!



Заканчивались новогодние праздники и зимние каникулы, разбиралась ёлка, и календарный год, который только начался, был для меня уже лишь половиной года на пути к другому долгожданному времени. Мой настоящий год начинался в сентябре, вместе с началом школы, – ненавистной и одинаковой вереницей дней, полных обид и грусти. И я ждала лета, ждала как спасения от всех своих невзгод! Словно в сентябре я делала глубокий вдох, набрав как можно больше воздуха, чтобы на одном дыхании пережить всё, что было мне уготовлено, как в страшном сне; но я знала, что проснусь от него, волшебным усилием только мысли перенесусь в далёкие края, где я всегда была желанна и знала настоящее счастье: в подмосковный дом отдыха, куда каждый год мы уезжали с мамой. Там, точно от живительной прелести чистого воздуха, залечивались все раны, забывались трудные дни серого и безрадостного холодного года в Москве. Мама, вдали от злобы и недовольства бабушки, оттаивала, становясь мягче и приветливее, – она отдыхала от своей привычной жизни, забот и работы, – могла наконец-то отдышаться, оставшись одна.


Я постоянно жила надеждой, мечтами о светлых днях, которые проведу в доме отдыха. Эта мечта, нежные мысли о ней помогали мне пережить учебный год. Не проходило и дня со второй половины января, чтобы я не думала о наступлении лета. Вечерами, перед сном, я закрывала глаза, не чтобы забыться до утра, но воскрешая в памяти воспоминания ушедшего лета, рисуя солнечные картинки любимого края, где меня никто не унижал, где только я и встречала верных друзей, где, окружённая красотой русской природы, я могла узнать совершенно иной мир, – всё в нём так отличалось от моих будней дома. Когда мама бывала в хорошем настроении, я начинала говорить с ней о доме отдыха: как станем мы ходить на родник за водой; как рано утром, в ещё туманной прохладе, будем идти по дорожке к столовой, и как я, вечно голодная, стану первой ждать у закрытых дверей в предвкушении завтрака; как после отправимся загорать и купаться на озеро; как станем ходить в тенистые овраги собирать грибы и есть спелую малину прямо с кустов.


Конец мая был последним рубежом: наступало лето и я считала дни до начала смены в доме отдыха. Я сгорала от нетерпения, заранее составляя список вещей, которые взяла бы с собой, и, если мне разрешали, уже за неделю начинала складывать их в чемодан, торопя время, уговаривая его поспешить и больше не мучить меня. Но даже эти дни ожидания были полны уже не грусти, но сладостной тоски, когда каждая минута, оставленная стрелкой часов позади, приближала моё блаженство. Когда до отъезда оставалось лишь несколько дней, я совершенно теряла покой, заговаривая только о предстоящей поездке, не могла усидеть на месте, а ночь накануне была самой бессонной в году. И вот наступал заветный день! Как только было можно, я вскакивала с постели, носилась по дому, не обращая внимания ни на бабушку, ни на то, что происходило вокруг, – теперь я только ждала заветного звонка в дверь, – это приезжал мой отец, который всегда после обеда отвозил нас на своей машине в дом отдыха. Если в день отъезда я успевала погулять во дворе, то рассказывала всем, что скоро уезжаю и мы ещё долго не увидимся. Я садилась на качели и раскачивалась что было мочи, точно хотела улететь в небо, и улыбалась так широко, что, наверное, казалась совершенно чокнутой всем своим приятелям по площадке. И когда кто-то из них гордо заявлял, что тоже скоро поедет в деревню к бабушке, или на дачу, я только снисходительно кивала, потому что не верила, что какие-то другие места могут сравниться с тем, где скоро буду я.


Из года в год день отъезда превращался для меня в самый священный из праздников. Точно возродившись из пепла, я открывалась новой жизни и дышала полной грудью. Каждое простое действие становилось особенным, потому что оно приближало прощание с домом, с Москвой, и миг, когда я оказывалась в машине, был самым сладостным, – миг долгожданного побега, возвращения в свой настоящий дом, с которым я жила в разлуке большую часть года! Для меня была сокровенной каждая секунда! Я устраивалась поудобнее на заднем сидении и не могла оторвать взгляда от окна. Легкомысленно и без сожалений я прощалась с улицами, по которым проезжала машина, заметив прохожих – наших соседей или знакомых – я мысленно прощалась и с ними и даже жалела их оттого, что я уезжала в сказочный край, а они так и оставались там, где всегда жили. В особенный, секретный момент, когда наш двенадцатиэтажный дом должен был совсем уже скрыться из вида, я быстро оглядывалась на него в заднее стекло, и кричала про себя: «Прощай! Прощай навсегда!» И хотя это «навсегда» было самообманом, я чувствовала себя освободившейся навсегда! Очень скоро машина выезжала за черту города, и мне разрешали открыть окно. И тогда я жадно вдыхала свежий воздух, впитывала в себя зелёную благодать. Высокие деревья по обеим сторонам шоссе провожали меня, тихо покачивая своими ветвями; тёмные верхушки высоких елей клонились дугой, словно упираясь в купол неба, а оно было таким чистым и ясным, безупречным в своей синеве, как будто облака никогда здесь и не проплывали. Я знала каждый поворот дороги, каждый перекрёсток и уголок, а у станции Голицыно всегда была дорогая сердцу вывеска с названием дома отдыха.


Отец уезжал в тот же вечер. В это время в доме отдыха наступал пересменок, и мы с мамой вселялись в номер, раскладывали вещи и шли гулять к роднику. Людей совсем не было: все новые отдыхающие приезжали рано утром на следующий день, когда начиналась новая двенадцатидневная смена. Столовая тоже не работала, и я любила лапшу, которую мама заваривала мне в кружке, а потом клала на тарелочку нарезанные помидоры и огурцы, а иногда и варёное яйцо, посыпанное солью.


Читать продолжение главы

Tags: дети, детство, еда, история маленького человека, литература, мир ребёнка, моя книга, новый год, писательство, праздники, радость, рассказы, чувства
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…