Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Первая любовь

8D8A3045.jpgГлава двадцать третья
Первая любовь


У счастья нет завтрашнего дня;
у него нет и вчерашнего; оно
не помнит прошедшего,
не думает о будущем; у него
есть настоящее – и то не день,
а мгновение.


И. Тургенев
Ася


Я росла впечатлительной и сентиментальной девочкой, увлечённой красивыми историями о любви, которые со временем должны были стать продолжением детской искренней веры в сказку, преображающей мир вокруг, избавляющей его ото зла и воцаряющей добро. Этот новый мир, так непохожий на всё, что я знала раньше, был моим воображаемым прибежищем среди душевной бедности и чёрствости, которые окружали меня. Мои внутренние, невысказанные переживания были единственной безраздельно моей собственностью, на которую никто не смел посягнуть; и я тщательно оберегала их от всякого покушения и бессознательно неотступно искала выход, искала любую возможность обретения этой новой сущности жизни. Внутри меня теплилась надежда любви – волшебное блаженство спасения от серости и обыденности судьбы, которую для меня приготовили другие. Моя душа рвалась навстречу чему-то прекрасному, чего она никогда не знала. Я искала любовь везде задолго до прихода первого чувства. Мне казалось, что, когда я найду своё счастье, эта любовь поглотит всё, что только ради неё и стоило бы жить. Когда молодое сердечко, подобно веточкам спящего дерева, ожидающих солнца и весеннего тепла, томится предвкушением пробуждения жизни и обновления, как мало нужно для возникновения любви! Словно самое маленькое зёрнышко, попадая в плодородную почву, способно разрастись в сильное дерево, питаясь из ничего. И моя первая любовь ошеломила меня, изменила и заставила почувствовать себя живой. Даже новая боль, которую в итоге я узнала, не могла вернуть меня обратно – туда, откуда я происходила. Спустя годы я задумывалась о смысле этого чувства: чем стало оно для меня? Сначала преследуя его, а позже спасаясь, я совершила много ошибок, но во мне не было места для сожаления и сомнений, потому что я понимала, какой пустой и безжалостной могла бы стать, если бы не испытала любовь так рано. Я встречала людей, которые осмеливались убеждать меня, что ничего не было, что я придумала своё чувство из увлечения мелодраматизмом жизни, – но что могли они знать о моём сердце? Их суждения были лишь отражением собственной неспособности чувствовать – их души окостенели от страха быть погубленными неразделённой любовью.


Я не знала, почему люди любили друг друга; как из пустоты возникало нечто ценное и волнительное, но так было, и я с нетерпением ждала своего часа, когда бы внутри заволновалось безграничное море тепла; когда бы я утонула в нём, пронизанная нежностью и надеждой.


Мне было четырнадцать лет, когда я полюбила мальчика по имени Паша. Я помнила каждое мгновение того, как всё случилось, каждое сказанное слово и ощущения, которые захватили меня. Воспоминания живы и ясны, как будто всё было лишь секунду назад, но прошло уже восемнадцать лет. Тогда я училась в восьмом классе и, приложив немыслимые усилия, уговорила маму отпустить меня в небольшую школьную поездку в Санкт-Петербург. Я всегда мечтала путешествовать, побывать в разных городах, увидеть других людей, но с детства всё складывалось ровно наоборот. И вот так неожиданно моя мечта начала сбываться! Я ждала этой поездки, без устали считая дни и часы. Я дышала свободой, мыслью об этой свободе, о том, что пусть только на несколько дней, но я смогла бы вырвалась из-под бдительного надзора и увидеть, как иначе мог быть устроен мир.


Настало 10 марта, пятница. Поезд «Москва–Санкт-Петербург» отправлялся в девять часов вечера. Следуя по узкому проходу вагона, я с замиранием сердца вслушивалась в шум голосов, когда бы сквозь него прорезался один единственный, властвующий над всеми остальными, голос проводницы и торжественно повелел: «Провожающих просим покинуть вагоны!» В пошарпанных плацкартных отделениях, где разместились девочки, для меня почему-то не оказалось места, и учительница, сопровождавшая нас, предложила ехать вместе с ребятами. Я кивнула и внутренне испытала облегчение: все учащиеся, кроме меня, были из другого класса, на год старше, и мне было не по себе в незнакомом кругу, а так счастливо сложилось, что моих новых попутчиков я всё-таки немного знала: двое из них были учениками моей мамы, и, скорее, это моё присутствие как дочки учительницы должно было бы смутить их.


Я тихо прошла вглубь плацкарта к своему месту и по очереди быстро окинула взглядом располагавшихся мальчиков. Дима, стоявший ближе ко мне, был высоким и худощавым, с тёмными волосами и улыбчивыми глазами. В нём чувствовалась болезненная аристократическая хрупкость, неуловимое старомодное благородство, – со всеми он разговаривал подчёркнуто уважительно. Игорь, его сосед, был выше своего друга, с длинными руками и ногами, забавный в своих неуклюжих жестах, точно ему не хватало места, чтобы развернуться. Он смущался и нервно хихикал, стараясь не смотреть в мою сторону. Третий мальчик, который должен был расположиться рядом, – Паша – выделялся на фоне своих друзей: он держался особняком, с достоинством и надменностью. Выражение его лица сначала показалось мне очень суровым, а на его губах застыла саркастическая полуулыбка, словно его ничем нельзя было удивить. Его фигура была фигурой молодого мужчины: не осталось и следа от подростковой угловатости, которая ещё так остро угадывалась в его товарищах.


Я знала Пашу раньше, до этой встречи – с детства – мы жили в соседних подъездах и гуляли в одном дворе. И я никогда не воспринимала его всерьёз: для меня он был хвастливым мальчиком с непропорционально большой головой – «Пашка-головастик», как думала я про него, встречая на детской площадке. Он забирался на самый высокий турник, а точнее, старый каркас оборванных качелей, и почему-то по-английски кричал: «Well, well, well!» Я умирала со смеху каждый раз, слыша его коронный возглас, – так он задавался перед приятелями и демонстрировал своё превосходство над ними. Но в тот мартовский вечер в вагоне поезда передо мной предстал новый, загадочным и незнакомый человек, который гипнотизировал меня своей холодностью и неприступностью. Когда мы случайно столкнулись глазами, меня точно обожгло огнём. Я испытывала сильное смущение в его присутствии, мне хотелось отвести взгляд, спрятаться, сказать, чтобы он не смотрел на меня так, но он словно не замечал моего неудобства и рассматривал с ещё большим любопытством. Я чувствовала себя экспонатом в витрине, но не могла оторваться от его взгляда, не осознавая, что же так влечёт меня. Пашины глаза были глубоко посажены и как будто светились из тени густых широких бровей. Он зорко вглядывался, почти вгрызался, во всё, что представало перед его взором. Меня поразил этот взгляд, он даже показался безумным в своей пронзительности – он будто смотрел внутрь меня.


Поезд немного подался назад и тронулся с места. Ребята, расположившись вокруг небольшого стола, стали играть в карты, а я достала альбом и карандаши. Я пыталась скрыть своё волнение и начинавшуюся дрожь. Мои руки похолодели и стали влажными, на шее запульсировала жилка, а щёки сильно горели, и я боялась, что даже в тусклом свете вагона не смогу скрыть румянец. Я хотела отвлечься, занять свои мысли чем-то или кем-то другим. Я нерешительно открыла альбом, еле касаясь его обложки только кончиками пальцев, чтобы не оставить следов влаги от моих рук. Игра вдруг остановилась, и на меня обратились три удивлённых взгляда – ребята попросили посмотреть рисунки. Боязливо я развернула альбом в их сторону и пролистала несколько страниц с набросками растений, животных, людей и фантастическими морскими видами, которые  сделала по воображению. На лицах Игоря и Димы, сидевших напротив меня, появилось неожиданное, для них самих, одобрительное выражение. Мне была приятна их молчаливая похвала, но люди, которые никогда не рисовали, часто реагировали так даже на самые посредственные рисунки, – они казались им произведениями искусства.


— Это зависит от вдохновения? – задумчиво спросил Дима.


— Да, если не учебный рисунок. – ответила я.


Игорь несколько раз восторженно вздохнул и признался, что сам пробовал рисовать, но у него так ничего и не вышло. Я хотела ободрить его предположением о том, что развитие умения – лишь вопрос времени, но меня прервал внезапный возглас Паши:


— Ну а ты что думал?! Талант должен быть!


От его слов я вздрогнула и затаила дыхание. Была какая-то необъяснимая томительная прелесть, удовольствие внутри от того, что он заговорил обо мне, будто признавая факт моего существования, и словно этого признания я ждала от него всю жизнь. Я не могла больше сосредоточиться, я не могла сохранять спокойствие, не могла рисовать. Я стала всматриваться в темноту и быстрое мелькание тёмных силуэтов, проносившихся за окном.


— Что можно там разглядеть? Ничего ведь не видно! – Паша с усмешкой вновь обратился ко мне.



Я отпрянула от окна и обернулась на него, а он смотрел на меня тем же испытывающим магнетическим взглядом.


— А мне видно… – прошептала я.


— Вдохновение?


Я больше не ответила.


В марте снег ещё лежал везде, и сохранялось ощущение бесконечной, укутывающей, убаюкивающей русской зимы. Ночь за окном переливалась голубоватыми отсветами на снегу. Мимо проносились столбы электропередачи, сонные деревья, отбрасывающие причудливые тени в свете редких фонарей, одинокие, словно кем-то забытые, домики, дремавшие под покровом толстых снежных шапок. А над ними развернулось чернильное небо, с едва различимыми холодными звёздами. И казалось, что кто-то осторожный крадётся между ними там в высоте, боясь опрокинуть их на землю и обнаружить себя. Мою задумчивость вдруг нарушил лёгкий толчок под столом и тепло чужого прикосновения. Мои спутники были увлечены игрой, и я незаметно заглянула под стол. Паша сидел рядом со мной, прислонив свою правую ногу к моей, по ошибке, наверное, приняв её за опору стола или стоявшую рядом сумку. Я замерла, оцепенела и боялась пошевелиться, чтобы не выдать себя. Сладость от волнующего прикосновения почти заставила меня закрыть глаза. Одурманенная, я посмотрела на свой альбом, медленно перевела взгляд на лежащий рядом карандаш, пенал, на царапины старого стола. Я не могла дышать… Эта неожиданная близость казалась мне потрясающей. Я хотела остановить мгновение, чтобы были только Паша и я. Мой разум играл со мной: кто-то чужой и незнакомый в один миг стал таким родным! И всё было так естественно, легко, словно я и дня не прожила без этого чувства. С того момента я выпала из действительного мира и уже не помнила ничего: ни завершения вечера, ни людей вокруг или произнесённых слов, или того, как уснула, – было только блаженство, охватившее меня всю.


Рано утром мы приехали в Санкт-Петербург. Новый город, торжественный и величественный, произвёл на меня незабываемое впечатление. Ещё никогда я не видела такой красоты! На контрасте с серой и уродливой Москвой, каким родной город всегда казался мне, Петербург хранил в себе настоящее великолепие. Улицы были скрыты под снегом, таким ослепительным в своей белизне, что на него было больно смотреть, грандиозные площади сияли перламутровым светом, преломляя ясную синеву неба. Тогда я впервые узнала, как небо может быть тёмно-тёмно голубым, глубоким и насыщенным по цвету, словно космос был совсем рядом. Меня очаровала Нева: она искрилась самым пронзительным оттенком синего – ультрамарином, – и казалось, что река, с её бесчисленными солнечными бликами, не имела дна, словно это было море или океан, заключённый искусным инженером в тесные и холодные каменные берега. С особым нетерпением я ждала похода в Эрмитаж. Так мало времени было отведено для нашей экскурсии, но одного, даже самого скорого взгляда на торжественные залы, терявшиеся в вышине своды потолков, громадные окна, сквозь которые струился чистый свет зимнего дня, просторные лестницы и прекрасные лица и фигуры мраморных скульптур пленили меня. Я была заворожена, околдована красотой музей. Мне не хотелось бежать, спешить, – я была дома – это был мой мир, полный чудес! Я ощутила, что нашла место, которое было моим, и которому я тоже принадлежала.



Из поездки я вернулась новым человеком. Эту разницу нельзя было бы заметить с первого взгляда. Невидимая работа уже началась во меня: я узнала, что жизнь бывает другой, я встретила её иную сторону и надежда родилась внутри. Я поверила, что однажды оставлю позади грустные воспоминания детства и отправлюсь туда, где мне будут рады по-настоящему, – примут меня, не желая что-либо изменить, переделать во мне. Мир, который так ненадолго приоткрыл для меня свою завесу, воспевал доброту, человечность и право быть собой. И никто уже не мог бы отнять этого. Тогда я поняла, что, наверное, поэтому мама всегда так страшилась отпускать меня от себя, потому что, однажды вырвавшись, я больше никогда не вернулась бы назад.



Любовь окрылила меня… Всё вокруг преобразилось, наполнилось солнечным светом, сиянием, которое было заметно только мне. Отступили назад и померкли издёвки бабушки и насмешки одноклассников – это были такие незначительные, пустые события, которые не смели омрачить моей радости. Образ Паши был во мне: я закрывала глаза и видела его лицо, слышала его голос, я растворялась в предчувствии нашего счастья. Каждый день перед сном я воскрешала в памяти взгляды, слова, движения своего любимого. И я не могла насладиться ими до конца – я повторяла всё снова и снова! Я парила, и всё моё существо стремилось к нему. В мире моих снов мы были рядом: он держал мою руку в своей; он касался моих волос; он заключал меня в свои объятья.


По возвращении в Москву, я стала готовить домашние задания для разных предметов и когда узнала, что скоро мы должны были проходить поэму «Евгений Онегин», что-то волнительно отозвалось внутри меня, ёкнуло. Письмо Татьяны стало моим письмом. Читая его наизусть в классе, я представляла, что меня слышит только один единственный человек. Каждое слово оживало – строки лились не из моей памяти, но из моего сердца…


Какое-то время мне удавалось скрывать свои чувства от окружающих, но скоро это стало невозможным. Мне хотелось кричать о своей любви, делиться её, чтобы весь мир знал, как это прекрасно. И моё нетерпение подогревалось сознанием того, что мальчик, которого я любила, был рядом: он учился у моей мамы, и мне хотелось говорить о нём каждую секунду. Я думала, что, если хоть один человек, которого я считала близким, узнал бы мою тайну, я испытала бы облегчение и блаженство. От этого такой горькой неожиданностью стало то, как скептически мама встретила моё признание. Оказалось, что она не симпатизировала Паше и старалась подчеркнуть это при каждом удобном случае. Она считала его самоуверенным и грубым, и даже его успехи в учёбе не могли смягчить её отношения. Мама точно досадовала, а возможно, и ревновала, что такой неприятный для неё человек мог пробудить в её дочери тёплые чувства. Мне было грустно, и я оправдывала маму только тем обстоятельством, что, наверное, взрослому непросто поверить в глубину чувств юного человека, и лишь надеялась, что время изменит это.


Каждый раз после школы я расспрашивала маму о Паше: как он отвечал, как вёл себя, что говорил – я хотела знать о нём всё. Иногда я приходила в мамин класс и садилась за парту, где обычно сидел он, я рассматривала его домашние работы, дотрагивалась до написанных слов, пытаясь ощутить Пашины прикосновения к страницам тетради. Как мало я могла сделать в школе, чтобы проявить свои чувства, как опасно это было: любое неосторожное действие, слишком открытое, необдуманное, могло сделать из меня посмешище, но что было ещё страшнее – так это если бы в сплетнях и пересудах других всё открылось бы Паше раньше времени в искажённом и уродливом свете. Но я отчаянно гнала от себя эти мысли и пыталась найти любую возможность быть рядом; я искала сближения с любимым, но каждый день в школе мы лишь, как чужие, проходили мимо друг друга, иногда встречаясь глазами. Я гадала, что чувствовал он в эти моменты: думал ли он обо мне, видел ли он меня, или я была для него неприятным напоминанием о человеке, которого он не любил в своём учителе английского языка? Была ли я для него кем-то особенным? Неопытность сердца делала меня точно слепой и усиливала мои надежды… Влюблённый человек – самое доверчивое существо! С такой лёгкостью и готовностью, пожалуй, не может обмануться даже ребёнок. Каждый случайный взгляд был наполнен для меня вниманием, а усмешка становилась тёплой улыбкой; каждое действие я оценивала так, как мне подсказывало сердце. Пленительный самообман раскрашивал мир волшебными красками, какие я хотела в нём видеть. Я не могла поверить, что такое прекрасное чувство может быть безответным и невозможным. И я искала лишь соприкосновения наших миров и наших жизней. Как естественными мне казались собственные чувства, такой же естественной мне казалась возможность ответной симпатии. Я не знала и не могла подумать, что, даже если и тронула Пашину душу, это не означало бы его встречного желания быть вместе у всех на глазах. Я забыла, что уже давно считалась изгоем и, как многие стеснялись и стыдились меня в школе, так возможно относился ко мне и он. Пашина видимая независимость, обособленность, надменность были лишь фасадом, за которым прятались юношеская неуверенность и страстное желание стать главным в компании одноклассников и во дворе.


Моя мама, к сожалению, не могла помочь мне: она оставалась в стороне и лишь усугубляла зарождавшееся сомнение, рассказывая о коварной природе отношений между мужчиной и женщиной. Моё сознание было, как иголками, утыкано ложными представлениями о том, как говорить о своих чувствах и как проявлять их. Всё, что волновало маму, – это моё целомудрие до брака и сохранение девичьей гордости. Эта девичья гордость была ядом, глупой иллюзией приличия и самоуважения перед мужчиной, но в действительности она не давала ни первого, ни второго! Свет, который струился во мне, не смел проявиться в его чистоте и силе, а моё поведение было наполнено жеманством и нелепыми шаблонами поведения хорошей девочки. Я знала, что общество свирепо осуждало таких, как я, и каждая моя попытка быть искренней разбивалась о ханжество того, что было принято в этом обществе. Без поддержки единственного человека, которому я тогда ещё верила, я пыталась сама искать ответы. Я покупала бесполезные книги о юношеских романтических отношениях – чудовищные пособия, которые следовало бы собрать и сжечь, но, конечно же, этого не происходило. В них никто не учил девочек и мальчиков понимать себя, исследовать собственные чувства, никто не учил быть собой; в них не было и слова о том, как справиться с болью и не пасть духом. Это были книги, напичканные ужасными гендерными предрассудками, подталкивающими юных людей, ещё не окрепших в своих сердцах, совершать глупости. Они учили девочек, как кукол, хлопать ресницами, кокетничать, заигрывать, выжидать, прежде чем ответить на любой вопрос мальчика, заводить поклонников, чтобы вызвать праведную ревность, побуждая нерешительного ухажёра к действию, – эта часть всегда казалась мне особенно жестокой по отношению к тем, кто должен был пострадать, став орудием в безжалостных руках легкомысленной красавицы, чтобы она наконец-то добилась своего с кем-то другим.  Множество приёмов описывалось на страницах подобных изданий для «привлечения объекта любви»: начиная с невинных улыбок и заканчивая разыгрыванием сцен несчастных случаев, с целью быть спасённой возлюбленным. Но тогда я не понимала, насколько ужасны были попавшие мне в руки труды, – я искала помощь везде. И вот так из множества сумбурных мыслей я выбрала лишь один совет, казавшийся мне наиболее разумным: автор книги предлагала найти общие интересы, например, хобби или музыку, и подружиться с понравившимся мальчиком на этой почве. И я смогла узнать, какую музыку любил Паша, но не решалась открыто подойти к нему в школе. В то время после уроков я расписывала стены в школьной библиотеке, и мне не составило труда отыскать номер телефона Паши в информации учащихся, когда библиотекарь оставила меня одну на несколько минут.


Набравшись смелости, почти теряя сознание от волнения, я впервые позвонила ему и попросила послушать записи его любимой группы. Несколько раз мы встречались на улице, у дома, обмениваясь кассетами, и каждая встреча была для меня счастьем, но продолжалась не более пары минут. Очень скоро я поняла, что ничего не меняется и не может измениться, что, наверное, я безразлична Паше. Мама, конечно же, знала обо всём, но отмалчивалась в странном ожидании: она видела моё нетерпение перед каждой встречей, горящие радостью глаза, но ничего не говорила – ни хорошего, ни плохого. А однажды Паша не пришёл, а я всё ждала и ждала его, оглядываясь по сторонам, всматриваясь в глубину улицы, как если бы он мог прийти издалека. Моим первым желанием было позвонить ему и спросить всё ли в порядке, но так делать было нельзя – меня учили хранить гордость и не навязываться, не делать первых шагов, пусть даже это противоречило моим чувствам. Уже дома я заплакала от обиды и осознания того, что мне было так страшно признать как очевидное. Разве догадывалась я, что существовало бесконечное число причин, почему человек мог не явиться на встречу? Но мама учила меня видеть мир лишь чёрным и белым: в нём не было места для других объяснений, кроме самого плохого, и мама, в свойственной ей манере, посчитала нужным подтвердить мои догадки; она не могла облегчить эту первую, возникшую так опрометчиво и безосновательно, боль, – пусть даже она солгала бы в желании утешить меня… Нет, мама лишь проходила мимо, видя, как я вздрагиваю от рыданий, изливая на Пашу праведный гнев оскорблённой за свою дочь матери. «Через пять минут, как ты вернулась домой, – сказала мама, – он прошёл по дороге с раскрытой книгой, читая её… Я в окно видела…» И вдруг раздался звонок. Это был он, извинявшийся и взволнованный, по-доброму называвший меня по имени. И всё снова расцвело внутри. Конечно же, что-то случилось и задержало его! И я не обижалась – я всё понимала! Как я сама об этом не подумала? И утирая лицо, пытаясь скрыть некрасивые следы слёз, я почти летела к Паше, – он вот-вот должен был подойти к подъезду… Но в этом момент я увидела каменное лицо моей мамы. Я хорошо знала это выражение, эту властную и жестокую маску, которую она одевала на себя, когда осуждала меня. Что же это?! Неужели она запретит мне увидеться с ним? Но я не могу, я должна увидеть Пашу, я обещала… Он будет ждать меня! Я затаила дыхание, в ожидании решения. Своим уверенным и строгим голосом мама сказала, что было бы крайне неразумно взять у Паши новые музыкальные записи после того, как он поступил со мной, – лучше всего, чтобы я вернула старые, ничего не говоря, и гордо удалилась. Как глупо и странно… Ведь он всё объяснил мне, он извинился! К чему же это? Что должна я была доказать своей гордостью?.. Но я не могла выдержать маминого осуждения, не могла выстоять перед ним: какая-то ужасная сила стискивала меня всякий раз, и я исполняла номер повиновения, раздираемая обязанностью ребёнка и желаниями свободного человека. Трусливо и притворно выражая своё согласие, я начала вторить маминому негодованию и отчаянно воскликнула, что да, как может он так ко мне относиться… Я говорила эти чуждые мне слова и холодела от ужаса: «Что же я делаю? Господи? Почему? Я ведь не думаю так… Но мне страшно, мне очень-очень страшно…» Я не могла вырваться из западни, и мне не оставалось ничего, кроме как покорно сделать то, чего от меня ожидали.


И я снова плакала, я плакала навзрыд почти каждый день от своего бессилия – я плакала так сильно, что порой не могла выйти на улицу, потому что мои глаза превращались в щёлочки из-за опухших век. В маленьком мирке школьной жизни, навязанного мне благочестия, я металась, как мотылёк, проникший через дырочку в защитной сетке и оказавшийся запертым между этой сеткой и стеклом. Вот он мир! Он там – его так хорошо видно; казалось бы, ещё немного, и мотылёк на свободе, но прозрачность окна обманчива! И он, этот бедный мотылёк, отчаянно бьётся, со всей силы налетает на стекло и не может вырваться, не может найти ту самую лазейку, через которую попал сюда. Я превратилась в тень своего возлюбленного. Я не могла приблизиться к нему, не нарушив чьих-либо ожиданий, и, сохраняя безопасное расстояние, я следовала за ним безмолвно; я старалась быть частью всего, к чему он прикасался, мне словно уже стал не важен исход, я лишь хотела видеть и слышать его.


Мама всегда говорила мне, что с ней нужно делиться самым сокровенным, но каждый раз, когда я просила её поговорить со мной о Паше, она ловко избегала разговора, прячась за повседневными делами. Вокруг меня были люди, но я не могла говорить с ними, а они не могли услышать меня, – даже немногие подруги казались мне чужими, – я боялась, что моё чувство могли высмеять, надругаться над ним, и я никому не верила. Острое ощущение пустоты и ненужности… Я не знала, зачем всё это происходило со мной. А однажды, необъяснимо, неожиданно, раздражённая моей грустью и уставшая видеть меня плачущей, съедаемая эгоистичной жадностью души, мама сказала, что я – раба Паши. Всё те же знакомые осуждение, пренебрежение и холод звучали в её голосе. Я была оставлена одна на растерзание собственной боли.


Только в своих мечтах, рисунках или снах я отдыхала от мучений дня. Я запомнила один сон, который приснился мне в то время. Словно я во дворе, но меня никто не видит, – я нахожусь в скрытом тенистом месте, отделённом от остальной части двора высокими деревьями с густой листвой, точно сшитой из тёмно-зелёного бархата, с лиловыми переливами. Воздух кажется густым и душистым от аромата цветов и трав – им можно напитаться, как сладким нектаром. Я лежу в ванне, наполненной водой. Я обнажена. Я могу видеть своё тело сквозь серебристую воду. И мне приятно ощущать кожу влажной, мне приятно вдыхать сладкий воздух – я расслаблена. Словно из ниоткуда появляется Паша. Он молчалив, он бесшумно подходит, садится на край ванны и смотрит на меня. Он смотрит мне в глаза, но я знаю, что он видит меня всю. И я ощущаю блаженство… Нет стыда, нет неловкости – только счастье! Я чувствую, что он видит меня красивой, и я принадлежу ему – сверхъестественное единение с человеком, которого я люблю. Нет ничего лишнего, нет слов или прикосновений – я перед ним, и он принимает меня, обнажённую душевно, беззащитную и искреннюю в своих чувствах… Но как скоротечны, как невесомы сны – их так недостаточно! Дни, полные неопределённости и терзаний, казалось невозможным пережить, и я начала писать стихи, чтобы наяву выражать всё, что копилось во мне.


Читать продолжение главы

Tags: взросление, детство, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, отношения, чувства, юность
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments