Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Первая любовь (продолжение главы)

8D8A3042.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


Шло время и ничего не менялось: я писала стихи, засыпала с молитвой о том, чтобы увидеть любимого во сне, и, по временам предаваясь собственной боли, плакала, пока имела возможность остаться одной. А потом, в середине девятого класса, случилось невероятное. Несколько раз в моём отрочестве я обретала, сама не зная откуда, смелость доблестного героя, и в такие мгновения для меня больше не существовало преград. Все мои страхи вдруг исчезали, словно я никогда и не знала их. В нашей школе устраивали танцы. Я обожала танцевать ещё с детства, когда к нам приезжала тётя Шура, но на большие школьные вечера меня никогда не отпускали, а в этот раз маму назначили дежурным учителем, и я вымолила разрешение ненадолго прийти вместе с ней. Каким-то удивительным стечением обстоятельств мой возлюбленный тоже оказался на танцах, в окружении своих друзей. Заметив его в толпе, вспышках света и теней, я остановила дыхание и прислонилась к стене, чтобы найти опору и успокоить бешено забившееся сердце. Люди слились в единую трепещущую и волнующуюся массу, я перестала различать их лица, – меня могли высмеять, освистать, раздавить издёвками и, хуже всего, отчуждением, но что ещё я могла бы потерять; и тогда я приготовилась к своему решительному броску. Я мечтала лишь об одном мгновении вдвоём, об одном танце, как в моих снах, воспоминание о котором осталось бы со мной на всю жизнь.


Я прислушивалась к музыке и ждала её перемены, ждала, когда неистовый бегущий ритм сменился бы лиричным переливом гитары. И вот это долгожданное мгновение… Луч прожектора замедлил свой ход и, точно одинокая волна света, лениво перекатывался по залу. Моё волнение вдруг исчезло; не замечая никого, я приблизилась к Паше – как удивлённо он взглянул на меня… Я не помнила слов, с какими обратилась к нему, и это было уже неважно, потому что он обнимал меня, увлекая плавными движениями следовать мелодии. Я растворилась, я не знала ещё большего блаженства: я держала в своих объятьях человека, которого любила. Разве могло быть большее счастье на земле? Его сердце билось так близко, я слышала его дыхание и ощущала прикосновения его рук, моя щека касалась его щеки, – не было ничего, и я закрыла глаза, чтобы каждой клеточкой запомнить, насладиться этим танцем: были только он и я…

Когда затихла музыка и Паша отпустил меня, исчез, как исчезали мои волшебные сны, я ещё долго стояла на том же месте, где мгновение назад мы были вдвоём. Я не могла опомниться, я была потрясена этой трепетной близостью. Возвращаясь домой вместе с мамой, я чувствовала себя обезумевшей от счастья, я хотела кричать, и петь, и кружиться. Но мама была холодна, как и раньше, и лишь заметила, что я веду себя неприлично, будто бы в алкогольном опьянении. «Ты. Себя. Хорошо. Чувствуешь?» – только и смогла, отчеканивая слова, ответить она на мой взволнованный рассказ.


Память о танце вновь разожгла мои надежды. Я не хотела верить, что такая нежность, с какой Паша обнимал меня, могла быть ненастоящей, могла скрывать безразличие. Я чувствовала ответную любовь в его прикосновениях и думала о том, что он лишь боялся и не мог дать волю своим чувствам, потому что это и вправду было так страшно сделать. Я гадала, как помочь ему, – я была согласна на всё, продумывая возможность тайных встреч, если бы он стеснялся людской молвы. И, точно в ответ на мои мольбы, жизнь снова дала мне возможность проявить безрассудную смелость. Во время очередной школьной экскурсии Дима, тот самый мальчик, который ездил с нами в Петербург, и я неожиданно разговорились. Я слушала его ровный голос, смотрела в его ясные глаза – в них были такие доброта и спокойствие, что почти с первых минут беседы я ощутила жгучее желание довериться ему, открыть своё сердце, поделиться болью и мечтами, ведь он был другом Паши. И где-то в дальнем уголке моего сознания притаилась крошечная надежда, что он уже и так всё знал. Неистово я нуждалась в ком-то, кто мог бы выслушать и понять меня. Мой секрет, казалось, сильно удивил Диму, словно он действительно ни о чём не подозревал. Его сочувствие и моя боль на какое-то время сблизили нас. Диму будто забавляла и вызывала неподдельный интерес моя грустная манера говорить о своей неразделённой любви, а, возможно, он от чистого сердца жалел меня или считал любопытным существом, с мыслями и тревогами, каких он сам ещё не испытывал. А я хваталась за любое проявление человеческой доброты, что бы на самом деле ни скрывалось за ней. Мы с Димой часами говорили по телефону, гуляли, и так, с его добротой и сочувствием, я продержалась до начала нового учебного года. И однажды мой друг остановился посреди аллеи, где мы шли, внимательно посмотрел на меня и решительно сказал:


— Признайся ему! Тебе станет легче, даже если он ничего не ответит. Я могу договориться с ним обменяться какими-то вещами у школы, а ты подойдёшь и скажешь, что вам нужно поговорить.


Димины слова звучали так просто и разумно, так очевидно, словно не могло существовать иного решения, и я не верила, что сама ни разу не подумала о признании. В конце концов, после стольких слёз, страданий, бессонных ночей и обречённого ожидания разве могло всё стать ещё хуже? Спросить Пашу о его чувствах ко мне напрямую, без утайки и притворства, стало моей единственной возможностью прекратить мучительные домыслы и наконец-то взглянуть правде в лицо, какой бы она ни оказалась, ведь пока я только сама наполняла все поступки возлюбленного смыслом, которого в них никогда, возможно, и не было. И я так страстно захотела разорвать этот замкнутый круг! Я думала о том, что, если Паша не любил меня, рано или поздно всё открылось бы, или он встретил бы девушку, которая заняла бы место в его сердце, – так не лучше ли знать это раньше, чем питаться и дальше бесплодными надеждами?


Дима сдержал своё обещание. Был сентябрьский день в начале десятого класса, тёплый, солнечный, хранящий пока летнюю прелесть. Неделю до признания я провела в забытьи. Дни слились в одно изнурительное ожидание. Я почти ни с кем не разговаривала, мои действия стали машинальными, я толком не замечала ничего и никого. Меня окружал непроницаемый туман, скрывавший от внешнего мира, – я дремала в нём, чтобы набраться сил. Попеременно мне виделись сны, в которых Паша долго молчаливо смотрел в мои глаза, а потом тихо произносил слова ответного чувства; но в другие ночи, страшные, душные, наполненные агонией отвержения, я вскакивала на постели в темноте комнаты, вспотевшая и дрожащая, потому что надежда моя умирала в одном кратком «нет», и силуэт любимого человека исчезал навсегда. Я вытирала влажное лицо, волосы, шею и шептала слова молитвы, прося Бога услышать меня и подарить долгожданную радость. Ночью накануне заветного дня я не сомкнула глаз: я искала и подбирала слова – мне казалось, что в самый последний момент я поддамся пожиравшему меня страху и никогда не решусь сказать о своих чувствах, опозорю себя. Мне казалось, что я могла охрипнуть, заболеть, что мой голос оборвётся, и я стану немой, не в силах произнести ни звука. Не помню, как я провела последние уроки в школе, – стёрлись все подробности и события того дня. Напряжение, переходящее в физическую боль, скручивало моё тело: я ощущала спазмы в разных местах живота, спины, конечностей. В висках безжалостно стучало. Между возвращением домой из школы и назначенным часом у меня было немного времени, чтобы перевести дыхание, собраться с духом, переодеться. Я не видела и не слышала ничего, и никому не хотела говорить о предстоящей встрече, пока ни стал бы известен какой-либо исход. Дома в дверях меня встретила бабушка, она раздражённо пыхтела и, недолго думая, начала выкрикивать ругательства и какие-то ещё обидные вещи, но я лишь отмахнулась от неё, не понимая ничего из её брани. Когда она узнала, что я собиралась снова куда-то уйти, то стала угрожать, что не пустит меня. Во мне вспыхнула такая ярость – я была готова драться с ней, если бы она посмела встать на моём пути. Я не могла допустить, чтобы это глупое, бесчувственное существо заставило меня страдать ещё больше! Я приготовилась к бою и была полна решимости. После ожесточённых пререканий и толкания в коридоре я вырвалась из квартиры и бросилась бежать вниз по лестнице, зная, что бабушка не сможет догнать меня.


Чем ближе я подходила к школе, тем сильнее билось моё сердце: меня охватила дрожь, и я представлялась самой себя такой жалкой, незаслуживающей ничьей любви. А в следующее мгновение моё тело стало ватным, и мне показалось, что я больше не управляла своими движениями. Из-за школьной калитки я увидела мальчиков – они спокойно стояли в стороне от входа и разговаривали. Я подошла ближе и заметила Димин многозначительный взгляд, обращённый ко мне, – последнее напутствие мужества, – он тут же попрощался и быстро зашагал прочь.


— Паша, можно поговорить с тобой? – спросила я, пытаясь сохранять спокойствие.


— Можно…


— Пройдёмся? – предложила я.


Мы свернули в тенистую и безлюдную аллею и некоторое время шли молча. Я собиралась с силами, понимая невозможность прекратить всё теперь. Я сделала глубокий вдох и начала немного отстранённо:


— Паша, ты, наверное, догадываешься, о чём я хочу поговорить с тобой?..


— Нет! – резко и, как мне показалось, раздражённо ответил он.


— Я не знаю… – робко продолжила я, – говорила ли тебе до меня хоть одна девушка что-то подобное, но я говорю… Я… люблю… тебя…



В то самое мгновение, когда я произнесла эти простые слова, которые комом стояли у меня внутри так давно, ужасная тяжесть упала, отделилась от меня, осталась где-то позади. «Вот и всё! – подумала я. – Что бы ни случилось дальше, самое страшное позади!» Мы продолжали идти, не оборачиваясь друг на друга. Паша молчал, и тогда я снова заговорила:


— Да, я люблю тебя… Это началось после Петербурга…


Паша остановился и взглянул на меня, а я – на него. Его голос неожиданно смягчился:


— Да, я помню…



Наступила короткая пауза. Я чувствовала, как, наверное, неловко было ему от моего признания, и отвернулась в сторону.


— Я должен ответить… – вновь заговорил Паша.


— Нет, это не обязательно… – почти с горькой усмешкой тихо ответила я, угадывая смысл его нерешительности и осторожного подбора слов.



Мы вошли в незнакомый дворик-палисадник, где под деревьями стояло несколько скамеек. Пространство внутри деревьев, тронутых первыми осенними красками, было освещено мягким светом предзакатного солнца и наполнено тишиной.


— Я хотела бы быть твоей девушкой… – снова обратилась я к Паше, подталкивая его ответить мне что-то определённое, потому что не могла дольше вынести это мучительное промедление. И вдруг мои слова показались мне самой такими нелепыми, неловко звучащими в этом умиротворяющем и уютном дворике, созданном для радости и отдыха, а не грустных объяснений. Как странно было всё! Как не соответствовало окружение моему удручённому и растерянному состоянию.


— Ты понимаешь, – начал Паша, присаживаясь на скамейку, – чтобы встречаться, человек должен по крайней мере нравиться. И ты мне нравишься…



Я взглянула на него, точно наконец-то услышала первые слова желанного признания.


— Нравишься… – мягче сказал он, – как человек. Ты не такая, как все, не такая, как девчонки из нашей дворовой компании, ты – замечательный человек, замечательная девчонка, но этого недостаточно для того, чтобы мы встречались. Отношения в натяг – это ещё хуже, чем какие-либо отношения, они вообще могут поссорить людей навсегда.


— Да, ты прав… – сказала я, опуская голову, рассматривая пожелтевшие листочки, лежавшие у моих ног; я боялась увидеть выражение жалости на Пашином лице, пока он объяснял, почему мы не могли быть вместе.


— Вера, ты не расстраивайся, у тебя всё ещё впереди! Сколько тебе лет?


— Пятнадцать…


— Ну вот видишь! Жизнь только начинается, у тебя ещё будет много парней. Успокойся, отвлекись на что-нибудь. Я не единственный – есть лучше меня и хуже.


— Да… – шёпотом ответила я. Резкая боль схватила меня изнутри, но одновременно всё то страшное напряжение, которое копилось так долго, внезапно оставило, и я ощутила слабость во всём теле. Мне казалось, что я приросла к скамье, на которой сидела. Попытки человека, которого я любила и которому наконец-то открылась, успокоить меня казались мне лишёнными всякого смысла, – странным актом милосердия. Я хотела бы, чтобы он ушёл, но не говорил больше про моё будущее и судьбу.


— Извини, – настойчиво продолжал Паша, – но дальше дружеских отношений у нас ничего не получится. Не обижайся, ладно?


— Я не обижаюсь. На правду не обижаются...



И действительно, как могла я обижаться на его слова: в глубине я всегда знала ответ, только не признавалась самой себе до последней минуты. Я понимала, что Паша просто терпел моё внимание всё это время. И, наверное, если бы ни страх перед возможным гневом моей мамы, он гораздо раньше бы положил конец моим наивным и надоедливым притязаниям.


— Да, на правду не обижаются… – очень тихо, словно заговаривая сам с собой, ответил Паша. – За правду не убивают и не умирают…



Мы снова молчали. Я ощутила подступающие слёзы, но не хотела, чтобы Паша их заметил и только сильнее отвернулась от него.


— Не подскажешь, Вера, сколько времени?


— Без десяти три… – ответила я, взглянув на наручные часы. – Ты торопишься?


— Ну, немного. Пойдём!



Конечно же, я хотела ещё побыть с ним. Как естественно это желание для влюблённого человека, даже если продолжение встречи и лишние минуты вдвоём несут только разочарование, – то сладкое истязание, лишённое всякого здравого смысла, подчинённое отчаянному порыву удержать ускользающее любой ценой. И я не хотела неволить Пашу задерживая, но вместе с тем не могла пошевелиться. Я не чувствовала в себе сил.


— Я ещё посижу… – ответила я.


— Тогда я останусь… Дело не слишком важное.


— Просто мне не хочется домой идти.


— А почему? – как будто с заботой спросил Паша.


— Там бабушка – она будет ругаться, что я ушла, не сказав куда…


— А, все старые люди такие – ворчливые. Уж лучше молодым умереть!



Я удивлённо посмотрела на него – горечь послышалась в этих словах. Больше мы не говорили. Не знаю, как долго ещё мы сидели вот так, каждый в своих мыслях, но рано или поздно, мы должны были закончить нашу встречу. Я медленно поднялась, давая понять, что готова идти. Приближаясь к концу аллеи, где пути наши расходись, потому что я хотела побыть одна и пройтись, последняя отчаянная мысль пришла мне в голову.


— Паша? – произнесла я.


— Да?


— Обними меня, пожалуйста…



И не успела я договорить, как ощутила прикосновения его рук к моей спине. Он прижал меня к себе, а я прижалась к нему. Уже ничего не будет, но эти несколько мгновений вдвоём, вдали ото всех, – я нуждалась в них, как в последнем глотке воздуха. Я обнимала за плечи своего возлюбленного, своего родного человека, самого дорого. Как хорошо мне было, как спокойно! Умиротворение и тепло наполнили меня... Почему так не могло быть вечно? Мы стояли в объятьях друг друга в тишине дворика, убаюканного шелестом листвы, дремавшего в золотистом солнечном свете, и вдруг руки Паши ослабли, – я хотела сразу же отнять свою голову от его плеча, но он снова крепко обнял меня. Это объятие разорвало мне сердце. В нём было столько нежности, что в моём помутившемся сознании оно перечеркнуло весь наш разговор, словно его никогда и не было.



Мы расстались на том же месте, где встретились. Я долго ещё блуждала по улицам, стараясь осознать то, что случилось, представить свою будущую жизнь без Паши, найти утешение. Теперь, когда всё было кончено, я почти не верила в случившееся. День нашей встречи отдалился в моей памяти, словно он случился не со мной или же очень-очень давно. Любил ли Паша меня когда-нибудь, или нет, нравилась ли я ему или только забавляла? Я уже не помнила действительных его слов, не понимала их, не разбирала. Вот она, я, словно обнажённая перед ним, отдавала себя ему, доверяясь, ждала правды, какой бы она ни была. Я была человеком, даже ни девушкой и ни женщиной, а именно – человеком, который любил и мог быть любимым, – я была готова услышать любой ответ. Но он, мой избранник, провалился в своей попытке сжалиться надо мной, причиняя недосказанностью только большую боль, – медленная смерть не могла быть милосерднее скорой! Вместо прямого ответа Паша пустился в пространные рассуждения об уважении ко мне, у него даже не хватило смелости быть честным быстро и жестоко, как срывают пластырь: «Вера, я не люблю тебя, и мы не будем вместе!» – чтобы раз и навсегда лишить меня даже крошечной, но бесплодной и опасной, надежды.



Постепенно мои мысли стали более упорядоченными, нестерпимая боль сменилась тихой прозрачной печалью, которая укутывала меня изнутри и снаружи, точно вуаль. Моя любовь не покидала меня ни на мгновение – как тень она следовала за мной, но больше не кричала и ничего не требовала, – она горела тихим пламенем. Я старалась избегать Пашу, не встречаться с ним глазами, но скучала по нему только сильнее. Конечно же, мы виделись в школе, пока я не ушла в середине десятого класса, изредка мы сталкивались около дома, или, когда желание встречи пересиливало всякую предосторожность и доводы рассудка, я проходила через весь двор, точно по делам, где могла встретить Пашу в кругу его друзей.


Однажды, когда мои дни наполнились большим спокойствием, размеренностью и даже надеждой на обретение нового смысла жизни в чём-то ином кроме любви, старая боль напомнила о себе уродливым и мелочным способом. Вернувшись домой с очередной прогулки, бабушка переодевалась в коридоре, когда я вышла из кухни:


— А! – выкрикнула она, заметив меня и усмехнувшись. – Видела сейчас твоего с какой-то девицей на улице! – бабушка ещё больше расплылась в улыбке и прошмыгала в свою комнату. А я осталась стоять в коридоре, потрясённая чёрствостью человека, который жил со мной под одной крышей.



Жизнь, в итоге, оказалась прозаичнее самого безвкусного кино. Неразделённая любовь на расстоянии – это трагическая, но полная поэтики картинка, слишком чистая, чтобы быть настоящей. Реальность же бесхитростна, как удар булыжника. Внутри меня всё оборвалось в один зимний день, когда, не подозревая ни о чём, я случайно встретила Пашу на улице: он вёл за руку стройную, нарядно одетую девушку. Ужас, охвативший меня, был чёрной волной, ударившей наотмашь. С первого взгляда я узнала в возлюбленной Паши свою недавнюю подругу – девочку, с которой я поддерживала добрые отношения последние два года учёбы в школе. Она знала о моих чувствах и всегда кивала в знак участия, она слушала меня, поддерживала и сопереживала. Между нами никогда не было по-настоящему ничего общего, но нас связали девичьи интересы: подруга сопровождала меня во время прогулок во дворе, когда я хотела увидеть Пашу, а ей, в свою очередь, льстило внимание мальчиков из дворовой компании – ребят из соседних домов; я видела их каждый день из окна, или встреча на улице, – в отличие от моих одноклассников они были со мной приветливы, а некоторые даже проявляли неподдельный интерес к тому, что я занималась рисованием. Они обступали меня со всех сторон, смотрели, как я рисовала, задавали разные вопросы, и очень быстро я заслужила их странное почтение, но не как девушка, а как необычный персонаж, развлечение, зрелище. Я выходила во двор, доставала альбом, карандаши и начинала рисовать, а моя прекрасная спутница, разгорячённая девичьим тщеславием и сладостным предчувствием восхищённых взглядов, гордо располагалась рядом. И вот так: ребята играли на гитаре, пили пиво, орали песни про восьмиклассницу и войну в Афганистане, я рисовала, подруга флиртовала – и все мы почти были счастливы. Я не упоминаю имени этой девочки, потому что оно едва ли добавило что-то существенное её образу, и в моей памяти она навсегда осталась просто Куколкой – миленькой и совершенной в красоте своего безупречного гладкого личика и полой внутри, как и подобает фарфоровой кукле. Уже тогда, в четырнадцать лет, в ней были такая тягучая плавность движений, грация и женственность, что казалось, только своей красотой она могла получить всё, что ни пожелала бы. Когда я приходила к ней домой перед прогулкой, то часто заставала Куколку в сборах и прихорашивании. Я восхищалась ею, как музой, мне было приятно также осознавать, что я дружу с красивой девочкой и могу каждый день находиться в её обществе, – она была как диковинная вещица, которой хотелось обладать и хвалиться перед другими. Я садилась за стол и ожидала свою подругу в молчании, следуя взглядом за её движениями: как оправляла она одежду, гладила лицо аккуратными пальчиками, словно сама испытывала удовольствие от прикосновений к своей фарфоровой коже, как она приоткрывала чувственные губы и мазала их чем-то блестящим, от чего делалась ещё более притягательной. Эта девочка была одной из тех красавиц, которые своим видом и томным взмахом ресниц легко воспламеняли страсть в молодых и романтичных сердцах. Мужчины желали её, следовали за ней, добивались, а получив расположение, не могли бы поверить, как быстро их пламенность сменилась скукой. Куколка была молчалива, загадочна, но холодна, и ничто, казалось, не могло по-настоящему взволновать её. Объятья её, наверное, были бы приятны в самый первый раз, но очень скоро в них замечалась отстранённость, неспособность согревать, как в поцелуе прекрасной, но каменной богини. Эта девочка не имела много интересов, и, если бы ни сердечные дела, которые мы только с ней и обсуждали, не знаю, о чём бы ещё могла она поддержать разговор. В течение тех пары лет, что мы считались подругами, она читала одну единственную книгу – роман Эмиля Золя «Дамское счастье», – наверное, мечта о сладкой жизни заставляла её продлевать удовольствие и не покидать пленительный мир старого Парижа. Очень скоро в компании ребят она встретила мальчика, который влюбился в неё без памяти. Отношения Куколки и друга Паши, белокурого Ильи, развивались стремительно, и в тот год, когда я уже смирилась со своей неразделённой любовью, моя подруга отпраздновала годовщину своего союза. Куколка говорила мне, что по-настоящему влюблена, и что он тоже её любит. Я искренне радовалась за них, потому что слишком легко могла представить, почувствовать их счастье, как если бы оно было моим. Но очень скоро Илью забрали в армию. Его возлюбленная несомненно печалилась о предстоящей разлуке, но в день проводов не пришла проститься. Позже Куколка рассказала мне, что накануне у неё образовалась некрасивая дырочка между передними зубами, а визит к врачу так неудачно назначали именно на день отъезда Ильи. Утешаясь в своём горе, она не забыла похвастаться передо мной своей новой улыбкой и трагически заметила: «Но какой ценой я сделала такие красивые зубы!»


8D8A3047.jpgНе успел закончиться первый год службы Ильи, как Куколка неожиданно для всех связала свою судьбу с человеком, которого любила я. Наша дружба с ней постепенно исчерпала себя незадолго до этого, когда я стала сознательно избегать общества Паши, а значит, не могла появляться во дворе, и моя подруга больше не нуждалась во мне как в компаньоне. И вот тогда, в тот злосчастный зимний день, я не верила свои глазам, глядя на неё, идущую за руку с тем, в ком для меня заключался весь мир! Сколько раз я плакала у неё на плече, кричала о своей боли, о том, как любила Пашу! Я рассказала ей всё: о танце, признании, прощальном объятии. Но из всех она выбрала именно его! Я проклинала её!!! Я не помнила, как сошла живой с места, я была оглушена, раздавлена неприглядной мерзостью представшего передо мной зрелища. Мы поравнялись на дороге, и я встретилась глазами с избранницей Паши. Я прочла превосходство, торжество в её взгляде, я только не знала над чем торжествовала эта девочка: над моей ли болью, над моей ли ничтожностью или над моим истерзанным сердцем? Меня всю разрывало на части. Моё сознание, как обезумевший зверь, билось, обжигая невыносимыми образами их ласк, их близости, их признаний. Я хотела умереть! Я теряла рассудок… Мне казалось, что это всё – какая-то жестокая шутка, чудовищная ирония, я не могла поверить, что Паша избрал эту безликую, холодную куклу. Он – единственный из всех людей, кто говорил мне об уникальности человеческих качеств, о душе, о том, как важно быть другим, не следуя за толпой; он, кто называл меня другой, выбрал бездушную пустышку – самую серую серость.


И никогда раньше я не знала ревности, но в то короткое мгновение первого взгляда на них я отравилась собственной желчью. Я горела огнём лютой злобы, представляя, как должны были эти двое высмеивать меня, рассказывая друг другу всё, что знали. Я хотела уничтожить её, как настоящего отвратительного паразита, растоптать ногой, наплевать, размазать, стереть с лица земли! В мгновении ока я увидела её в истинном, омерзительном свете того, кем была она на самом деле: её красота оказалась слащавой и приторной, чувственность – порочной; в ней не было ничего настоящего, ничего человеческого, – лишь оцепенение сумасшедшего самолюбия, квинтэссенция женских пороков, торжество глупости, которое уничтожало всё на своём пути.


Неужели он любил её, а она – его? Или всё это было лишь очередным капризом кокетки и подвигом непризнанного вожака? Она имела власть над мужчинами и тешила себя тем, как ловко завоёвывала их сердца, а он в мгновении ока вознёсся над своими товарищами и соперниками, победив их в неравном бою? Как скоро должна была она наскучить ему своей невозмутимостью, как, возможно, в тщетных попытках развеселить её или вызвать досаду, он начинал бы злиться на свою девушку, теряя самообладание, срываясь на крик, а она оставалась бы недвижимой, удивляясь его потугам, отводя в сторону свои блестящие, стеклянные глаза? И потом, когда буря стихала, они вновь шли за руку по двору на зависть всем, кто когда-то добивался их внимания.


Переживая случившееся, я совершенно забыла об Илье и не знала, как должна была оценивать поступок Паши по отношению к другу. Мысли об этом были так тягостны для меня! В тот год закончилось моё детство и что-то надломилось внутри. Я провалилась в пропасть, в бездну отчаянья, я перестала ценить всё, что окружало меня, я хотела лишь забыться, заглушить невозможную боль. В течение последующих семи лет, которые показались мне бесконечными в своей горечи и отупляющем метании, не щадя себя, я боролась сама с собой, подвергая всё новым испытаниям, пытаясь заглушить чувства, навсегда избавиться от них.


В юношеской любви есть несбыточность волшебной мечты – она эфемерна, прозрачна, она парит над землёй, она недостижима. Волнительное ожидание счастья сосредоточено и заканчивается в ответном слове «люблю», но никому не известно, каким стало бы продолжение. Я не знала, верила ли в любовь с первого взгляда, в сказку о разделённом надвое совершенном человеке, половинки которого были обречены на вечный поиск друг друга в огромном мире, но то, что произошло со мной, было случайностью, подкреплённой одиночеством и впечатлительностью маленькой, забитой девочки, которую никто никогда не любил. Тогда моё чувство казалось мне счастьем, незапланированным, нежданным, таким, каким только и может быть настоящее счастье. Много лет спустя, вспоминая своё первое чувство, я поняла, что всё сложилось именно так, как единственно было возможно. Я играла с невидимым другом, которого придумала сама и узнала в живом человеке, а потому и полюбила. Но что знали мы друг о друге, что знала я о своём возлюбленном? Его образ был соткан из редких наблюдений, обрывочных рассказов мамы и того впечатления, которое этот мальчик сам хотел производить. Что общего было у нас? Моя роль «чуда в перьях», белой вороны, изгоя никак не соответствовала амбициям Паши, который грезил о том, чтобы стать главарём дворовой шайки, чего в итоге он и добился, сблизившись с самой желанной девочкой микрорайона. Я ошиблась, потому что считала его героем, тогда как он оказался всего лишь маленьким серым мышонком.


Суть моего чувства же заключалась ни в обретении земного счастья, а в предохранении своего сердца от чёрствости и глухоты. Мы с Пашей никогда бы не могли соединиться. Неопытность в жизни, поспешность суждений, максимализм наших душ и абсолютная несхожесть сознаний низвели бы сказку до печальной бытовой драмы, и всё было бы кончено, пропитано злой досадой, как если бы мы и так никогда не любили друг друга.


Читать двадцать четвёртую главу

Tags: вера в себя, взросление, дети, детство, история маленького человека, моя книга, мужчина и женщина, общество, отношения, самопознание, чувства, юность
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments