Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Противостояние

8D8A3109.jpgГлава двадцать четвёртая
Противостояние


Чтобы я, – говорю, – свободная женщина,
сама себе хозяйка, да кому-нибудь
в паспорт вписалась, чтобы я мужчине
в крепость себя отдала – нет! Да будь
он хоть принц американский –
не подумаю замуж за него идти.


М. Горький
На дне


В дворовой компании Паши я встретила Андрея, рыжеволосого, веснушчатого юношу. Он одевался во всё чёрное и выглядел потрёпанно и неаккуратно, как будто внешний вид нисколько не занимал его, не тяготил необходимостью соблюдать опрятность даже ради приличия. Я узнавала Андрея ещё издалека, потому как он всегда ходил быстро, размашистыми шагами, подаваясь вперёд всем телом, отталкиваясь руками от воздуха, помогая себе ещё больше ускоряться, – от этого его кудрявые волосы подлетали вверх, придавая лицу трагичность и отрешённость, как смелому и отчаянному героя прошлого, который спасался от страшной грозы, прорываясь сквозь ветер, бьющий наотмашь. Во всём существе этого юноши чувствовался надрыв, как будто вот-вот что-то должно было оборваться в нём и убить. Он напоминал мне Ван Гога – такой же порывистый, впечатлительный, ранимый, но Андрей пытался скрывать эти чувства от своих товарищей за притворной маской грубости и холодного равнодушия. Он старался изо всех сил, но не мог справиться с бушующими внутри страстями. Ребята относились к нему пренебрежительно и насмешливо: дразнили за необычный цвет волос, подчас самым жестоким образом; давали гнусные прозвища, словно ощущая в нём противные мальчишеству качества, которых они не понимали и страшились, – они хотели заклевать его, потому что ранимость другого человека напоминала им об их собственных уязвимости и слабости. И было заметно, что такое отношение привычно для Андрея, как будто прежде и повсюду он был гоним в своей жизни. Он злился, затевал драки, чтобы постоять за себя и показать потаённую силу, но этим вызывал ещё больше издевательских шуток, – его не воспринимали всерьёз; он был посмешищем, и я искренне сочувствовала ему, видела внутри него такое же одиночество изгоя, какое знала в себе.


Новый знакомый сразу заметил меня и всем своим существом стал тянуться ко мне – неожиданно и необъяснимо. На фоне золотистого, напряжённого лица, его глаза казались ярко-синими, и он в неистовстве устремлял их на каждого вокруг, а потом – на меня, и словно хотел прожечь насквозь. Мне становилось не по себе от такого нескромного взгляда, точно меня обнажают, обезоруживают против собственной воли. Андрей стал провожать меня до дома каждый вечер, чем вызвал шквал новых насмешек, но это, как будто больше не трогало его, – он забылся в захвативших его чувствах и новой надежде. Его лицо оживлялось, когда я появлялась во дворе, и он с преданностью вглядывался в моё лицо и приветствовал, не зная, что я искала совсем другого. И я стала тяготиться его вниманием, потому как понимала, что очень скоро причиню ему боль – ту самую боль, какую испытывала сама, и это было ужасно! Я не могла и представить, что, немыслимо страдая, буду мучить такого же страдающего человека. Но к этому светлому, чистому сожалению, противоестественно для меня, добавился яд тщеславия. За неловкостью и сочувствием притаилось коварное предвкушение чего-то сладостного от мысли, что человек, которого я любила, уже заметил меня в новом свете – в свете, какой излучает молодая женщина, окружённая обожанием несчастного поклонника. Доброта и сочувствие боролись во мне с чудовищем моей девичьей непризнанности и ненужности. И безжалостно я стала словно использовать чувства другого человека, чтобы из них напитаться любовью, которая не могла утолить меня.



8D8A3111.jpgОднажды Андрей признался мне в любви, предлагая стать его возлюбленной, называя меня самой необыкновенной и прекрасной девушкой, какую он когда-либо встречал; он был готов на всё и даже обещал бросить курить, если только я пожелаю этого. И мне было стыдно, потому что его любовь оказалась ответом, благодарностью лишь за то, что, не уподобляясь другим, я никогда не высмеивала его. Он был сражён этим: внезапная чуткость другого человеческого существа, которую он не встречал раньше ни в ком, потрясла его, пробудив тепло молодого и неопытного сердца, подарив мечту об иной – лучшей жизни. Как полон волнительного ожидания он был, когда произнёс заветное «люблю». И я смотрела на него и видела себя, раскрывающую собственные чувства другому человеку, помня всю горечь безответности, и в то самое мгновение я должна была опрокинуть ту же горечь на этого мечтательного мальчика, поверившего, что и он заслуживает счастья. Где ошиблась я: когда впервые проявила доброту, когда не отвергла жестоко его несмелые ухаживания, когда подарила дружескую улыбку, не подозревая, что в ней можно увидеть взаимность? Я колебалась и не знала, как поступить, подбирая слова и не решаясь сказать, что любила другого человека, – пока я не могла раскрыть свою душу Андрею. И я пролепетала что-то невнятное о том, как важно узнать друг друга, прежде чем вступить в отношения, словно не понимая, что этим делала ещё хуже, оттягивая неизбежное и заставляя хранить веру в чудо.


Я рассказала о случившемся маме, о том, что новый человек появился в моей жизни и что я не хочу ранить его. Но мама будто бы не слышала и не понимала меня, она видела нас с Андреем несколько раз и считала его недостойным спутником не только в любви, но и в дружбе. Её мало волновали его чувства, она видела в этом пятнадцатилетнем мальчике угрозу и неприятное существо, которое отвращало её. «Девочка должна иметь достоинство и не быть легко доступной! Должна знать себе цену!» – повторяла мне мама, подразумевая в этом что-то понятное только ей. «Девочка должна вести себя прилично!» – продолжала она. А я слушала её и удивлялась, почему именно, или только, девочки должны вести себя прилично, разве не все люди должны стараться быть лучше? В чём выражалось особое положение девочек, обязывающее их быть приличными и добродетельными? Почему эти представления о женском благочестии оборачивались в жизни жеманством и жестокостью по отношению к мужчинам? Я недоумевала, для чего были придуманы все эти глупые игры, притворство в стремлении набить себе цену изображая недотрогу, когда гораздо честнее была бы открытость чувств, искренний ответ, – в этом и было бы самоуважение и уважение других людей, – достоинство, которое так ценила моя мама. Но избегая прямого ответа, она лишь хотела, чтобы я избавилась от назойливого поклонника и не общалась с теми, кто не брезговал вредными привычками и выглядел неподобающим образом. Она запретила мне общаться с Андреем, а я не знала, как выполнить её пожелание, – разве только совсем избегая прогулок. Мне было тяжело от маминого осуждения – я верила ей всей душой и так нуждалась в поддержке и совете, но вместо этого каждый раз попадала в западню её неодобрения. Несколько дней после вечера признания я не решалась показаться во дворе и тихонько подглядывала у окна. Я видела, как Андрей приходил на площадку, но держался вдалеке от привычной компании, он встревоженно прохаживался, оглядываясь по сторонам, а потом стремительно уходил прочь. Мне было невыносимо видеть его таким, догадываясь, что, возможно, он ждал меня. В своём письменном столе я спрятала кусочек бумажки, на котором был записан телефон Андрея, но позвонить ему было нельзя. И я мучилась от того, что заставляла страдать ни в чём неповинного человека, и казалась себе жестоким чудовищем. В этом заключалась волшебная сила маминого воздействия на меня, так ювелирно настроенного за многие годы: я выросла и даже пыталась открыто протестовать, когда была с чем-то не согласна, но мама искусно выбирала слова, и каждое из них безжалостно било в цель, заставляя меня чувствовать свою неправоту во всём, стыдиться собственного мнения, чувств, принимаемых решений, которые казались мне правильными, но шли вразрез со взглядами моей мамы. Предубеждение окутало меня, не давая ни на мгновение забыть о нём, нивелируя ценность каждого проявления моего внутреннего мира. И постоянное абсолютное знание того, что мама осуждала меня, жалило сознание, заставляя вертеться и выкручиваться, пытаясь заслужить хоть немного одобрения и принятия. И часто я создавала видимость, что соглашаюсь с мамой, точно в конце концов осознавала её правоту, только чтобы не слышать холодного тона её голоса.


В один из тех вечером, когда я оставалась дома, в обычный час Андрей появился во дворе. Его волосы аккуратно лежали мягкими волнами вокруг лица, а чёрная рубашка была выглажена и заправлена в чистые чёрные брюки, старые ботинки – начищены; таким опрятным, и даже элегантным, я ещё не видела его. Он уверенно пересёк двор, не обращая внимания на улюлюкающих и гогочущих ребят, и направился в сторону моего дома. Через несколько минут раздался звонок в дверь. Я вздрогнула и испугалась, я заметалась по комнате не зная, как поступить, а мама выжидала моего ответа, стоя, сложив руки на груди, в дверном проходе. «Если это Андрей, скажи, что меня нет!» – выкрикнула я, подыгрывая многозначительному молчанию мамы и понимая, что я не могу смотреть в глаза человеку, который влюблён в меня. За все эти дни я так и не пришла к осознанному решению, наивно полагая, что всё исчезнет, как странный и нелепый сон, само собой, избавляя меня от необходимости дальнейших объяснений. В ответ на моё восклицание лицо мамы как будто не изменилось, но я знала каждую чёрточку, каждую морщинку, и от меня не ускользнуло лёгкое, едва уловимое удовлетворение, – я сделала ей приятно, предлагая маленькую ложь для ожидавшего свидания поклонника.


— Кто? – крикнула мама через дверь, даже не глядя в глазок.


— Извините, – взволнованно и сдавленно раздался голос Андрея из-за двери. А Вера дома?


— Нет её!


— Извините… – угасая прозвучал грустный ответ, и послышались удаляющиеся шаги.


Я села за свой стол и закрыла лицо руками. Мне не хотелось плакать, я хотела скрыться от нарастающего чувства вины и своей никчёмности, жестокости по отношению к этому несчастному человеку. Сколько же боли я ему причиняла! Я плотнее прижала к себе руки и стала шептать слова молитвы, прося бога облегчить страдания того, кто раскрыл мне свои чувства.


Мама оставалась в стороне и не пыталась учить меня быть сердечным человеком, щадящим чувства других людей, когда речь шла о романтических отношениях. Для моей мамы мужчины не были людьми, и поэтому человеческие категории к ним не применялись. Мама говорила мне, что «всё-таки» простила своего отца – грубияна, пьяницу, курильщика и бабника, но я никогда по-настоящему не верила в это. Мама считала своим долгом простить отца, потому что так поступил бы добрый человек, – она была научена, что родителей нужно прощать, но она не могла испытать прощения к своему отцу, – слишком долго он заставил её страдать. Это чувство прощения было лишь самообманом! При каждом упоминании мужчины, его возможной близости к нашим жизням и вмешательства я видела со стороны мамы только ненависть и враждебность. Искренней неспособностью простить безразличного и аморального отца я объясняла её отношение ко всем мужчинам. Мама постоянно называла их «одноклеточными существами», повторяла, что они ни во что не ставят женщин и имеют «лишь одно на уме». Мама судила всех по одному человеку… Отец причинил ей много боли, и это была исключительно его вина, но в ответе оказались все мужчины! Мне не хотелось разделять мамину точку зрения, потому как это ставило бы возможность моего личного счастья под сомнение и рисовало печальную перспективу всей лежащей передо мной жизни; но я не имела достаточно опыта, чтобы опровергнуть такое категоричное мнение.



Моё чувство вины перед Андреем имело двойное дно: на поверхности были неудобство, досада и сочувствие от злой иронии, которой оборачивалось наше знакомство, нежелание сознательно или случайно причинить боль другому человеку, невиновному в том, что он так несчастливо полюбил меня; но глубже, где даже я не могла сначала обнаружить того, находилась низменная стыдливость, в которой я не хотела признаваться себе, считая её недостойным чувством для хорошего, порядочного человека. Я стыдилась того стыда, который испытывала, находясь рядом с Андреем на глазах у всех. Я стыдилась его за неряшливость и эксцентричность, за необузданность его нрава, потому как знала, что думали и говорили о нём, каким второстепенным вещам придавалось значение, и в итоге то же самое сделала и я. Я подчинилась мнению молвы, забывая, что была сама презираема многими… Я словно прикрылась, как щитом, своей любовью к другому человеку, использовала её как внутреннее оправдание себе и тому, что отвергала неудачливого молодого человека. Я знала: даже если бы моё сердце было свободно, я всё равно не смогла бы ответить Андрею взаимностью, потому что тогда стала бы ещё больше гонима за близость с другим отвергнутым. И мне казалось, что моё отчуждение, помноженное на его отчуждение, превратило бы меня в ещё большего изгоя. Меня завуалированно отвергали в семье, открыто отвергали в школе, но это ещё не было абсолютным изгнанием. Если бы мы оказались вместе, нас уничтожили бы наши враги-насмешники, и я не смогла бы пережить этого! Это страшное осознание долго таилось внутри, не позволяя ощутить собственную душевную немощь; но мысли, как ядовитый газ, просачивались в моё сознание, отравляя всё, и однажды я подумала, что, возможно, и Паша, которого я любила, отверг меня по той же причине. Он купался в лучах своего превосходства и, даже если бы и питал ко мне искреннюю симпатию, не мог бы у всех на глазах показаться со мной, проститься с силой того авторитета и влияния, какие имел в компании сверстников и друзей. Это было, пожалуй, под силу только взрослому, целеустремлённому человеку, но отрочество так часто слепо и бессильно, оно воспевает призрачные идеалы, легко поддаваясь ложным влияниям и быстро проходящей моде. Многое видится только на расстоянии времени, когда спустя годы человек по-новому осознаёт ошибки прошлого. И с мучительным сожалением я поняла, что была жестока к Андрею, боясь ослушаться свою маму, которая не допускала милосердия в отношении к мужчинам и безоговорочно ожидала подобно и от меня.



Спустя какое-то время мы с Андреем возобновили наше общение, и я призналась ему в том, кого любила на самом деле. Это был необъяснимый порыв – желание разделить свою боль и быть честной, перестать выдумывать и притворяться в угоду кому бы то ни было. Андрей серьёзно посмотрел на меня, потом натянуто и грустно улыбнулся, произнеся с великолепным достоинством: «Да… Это хороший выбор! Я бы оскорбился, если бы ты любила кого-то ещё!» Мне казалось, что после моего откровения мы больше не должны были   видеться, иначе наши встречи стали бы для Андрея пыткой, но так многое в нас было похоже, и он поступил, как сделала бы я, если бы человек, которого я любила, позволил бы следовать за ним, ютясь в его тени, не теряя надежды, – это была бы страшная иллюзия, пустая, напрасная, но отупляюще пленительная, как дурман волшебного сна. И меня разрывала эта двойственность: разум подсказывал оттолкнуть ранимого влюблённого человека от себя навсегда – для его же спасения; но ощущение тепла и восхищения в его глазах, которого я не могла встретить больше ни в ком, заставляли не отпускать его никуда.


Между нами образовалась тонкая эмоциональная привязанность, которую мы сами не осознавали. Мы вдруг сделались парой странных друзей, отогревавшихся в душевном тепле друг друга, потому что многое роднило нас. Как и я, Андрей рос без отца, а его мать, суровая, жестокая, нервная женщина относилась к нему хуже, чем к бездомной собаке. Она казалась мегерой, неспособной на ласку и нежность, даже к собственному ребёнку. Её лицо всегда искажала гримаса раздражения и злобы, волосы торчали жёлтыми выжженными клоками во все стороны на её круглой, как футбольный мяч, голове, что придавало ей больше сходства со злым языческим духом, нежели с человеком. Я встречала эту женщину несколько раз, когда Андрей приглашал меня в гости. Иногда они начинали ругаться так страшно и яростно, что я не знала, останется ли кто-то из них в живых, – мать и сын не принимали и не понимали друг друга, но сосуществовали в одной маленькой квартирке, стараясь всеми уловками избегать встречи.


С тех пор наши отношения стали более естественными, в них исчезла напряжённость от желания казаться лучше, чем мы были, и потребность скрывать свои мысли. Андрей больше не стеснялся двусмысленно шутить при мне, сочно ругаться или делать непристойные комплементы. Это, казалось бы, должно было беспокоить меня, вызывая скованность, но всё было наоборот: я наконец-то ощутила себя рядом с ним человеком, что стало для меня более важным чувством, чем удовольствие быть женщиной в обществе мужчины, – больше не было нужды в притворной галантности и капризном кокетстве. Мы никогда не называли себя друзьями, но именно причудливая дружба связывала нас много лет: мы ссорились, мирились, а иногда в пьяном бреду Андрей вдруг вспоминал о своих чувствах ко мне, – тогда мы начинали ожесточённо ругаться, я гнала его от себя и не хотела больше видеть, но он всегда знал, как установить мир между нами. По временам, после долгого отсутствия, он появлялся внезапно и начинал грустно или восторженно рассказывать об увлечении новой девушкой, обещая познакомить нас в скором времени. Когда после школы я стала встречаться с молодыми людьми, Андрей терпеливо поджидал у моего подъезда, как притаившийся зверь, и пытался свести счёты с растерявшимися ухажёрами, словно проверяя их на прочность, а после сердито упрекал меня в дурном вкусе. Мы гуляли вечерами по затихающим улицам и разговаривали обо всём на свете. Андрей играл мне на гитаре, пел свои любимые песни, брал с собой кататься на мотоцикле. А однажды в хмельном пылу весёлого вечера друзей-мотоциклистов мы целовались в холодном и влажном сумраке осеннего вечера, окружённые несколькими десятками, блестящих в свете фонарей, оставленных без присмотра мотоциклов. Но всё, что делало эту дружбу особенной, не могло сохранить её навсегда, и со временем наши пути разошлись естественно – так, как это бывает во взрослой жизни.



Мне кажется, что Андрей в могучей силе своей неспокойной, мятущейся души ненавидел и боялся всех женщин, и одновременно неистово желал их ласки и заботы, чтобы его любили нежные тёплые руки, едва касаясь кожи, вызывая трепет и мурашки на шее и спине. И когда мы сидели на скамейке в тихой аллее, он клал свою голову мне на колени и застенчиво просил погладить его по волосам. Моё сердце разрывалось в такие моменты:  я знала, что это была не просьба изнемогающего любовника – это звучала мольба маленького мальчика, который мечтал хоть ненадолго ощутить любовь, какой любила бы его мать, – узнать, как это чувствуется. И так мы и сидели в молчании: Андрей закрывал глаза и улыбался, как дитя во сне, когда мои пальцы касались его мягких волос, а я всматривалась в прозрачный воздух, и нас убаюкивала тишина – прибежище двух горемычных изгнанников.


Читать двадцать пятую главу

Tags: взросление, история маленького человека, моя книга, мужчина и женщина, общество, отношения, поиск себя, родители, самопознание, чувства, юность
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 8 comments