Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Телесность

8D8A3105.jpgГлава двадцать пятая
Телесность


Сколько раз я выбиралась из грязи,
и сколько раз меня снова сталкивали
туда именно те, за которых я
цеплялась, которым хотела верить,
как Богу!.. Я ещё не понимала, в чём
дело, а мне всё плевали и плевали
в душу, пока не заплевали всю!..


М. Арцыбашев
Женщина, стоящая посреди


В год когда мне исполнялось восемнадцать лет, я закончила школу. В тот же год ранней зимой после роковой встречи с человеком, которого я любила, и его девушкой, моей бывшей подругой, во мне что-то надломилось. Я не узнавала себя прежнюю, но не смогла бы объяснить этой перемены. Неожиданно пропала необходимость прятаться, ограждаться от внимания молодых людей. Теперь какое это имело значение? Раньше я берегла себя, не могла думать о встречах с другими мальчиками, потому что знала и видела перед собой лишь одного; но когда разбились мои мечты, затворничество и самоограничение стали бессмысленны. Более того, мне хотелось встретить кого-то – не важно кого, – отчаянно хотелось забыться, убежать от страшной боли своего разочарования.


Повинуясь этому желанию, весной я познакомилась с юношей по имени Егор. Мы учились в одной школе-экстернате, но почему-то не виделись и не знали друг друга раньше. Егор был рослым и крепким, с длинными волосами, собранными в низкий хвост, с пронзительными серыми глазами; он всегда одевался в чёрный кожаный костюм и гордо называл себя байкером. В начале я лишь добродушно улыбалась мальчишескому хвастовству и не верила рассказам о смелых похождениях короля дорог, но однажды новый знакомый подъехал к школе на блестящем мотоцикле. Весь облик Егора, мужественного, сильного, настоящего героя, выдавал переполнявшую молодого человека гордость, и он держался с непревзойдённым достоинством. Меня взволновал образ этой мужественности, ореол красивой, непредсказуемой силы, – таким человеком я и вправду могла бы увлечься.


Почти с первых дней знакомства Егор не скрывал свою симпатию ко мне, и это было так томительно приятно – видеть восхищение в его глазах, чувствовать, как взглядом он следил за каждым моим движением, внимательно слушал, когда я говорила, и старался как бы случайно коснуться моей руки или оказаться совсем близко. Вместе мы катались по городу и наслаждались свободой молодости, раздольем, которое одурманивает всякого, кто несётся по дороге, разрезая воздух, ударяющий в лицо, прислушиваясь к свисту ветра и пьянея от быстрого мелькания улиц и лиц прохожих. Несмотря на внешнюю грубость и порывистость, которая всегда сопровождала мужчин, подобных Егору, мой друг был чувствительным и добрым. Мне было хорошо с ним, и мы стали видеться чаще. Егор, как оказалось, когда-то учился в той же художественной школе, в которую раньше ходила я, – и нас роднило уже гораздо больше. Мы говорили об искусстве и планах на будущее: Егор не хотел быть художником, но поддерживал меня в моих собственных мечтах. Я смотрела в его задумчивые и напряжённые глаза, и мне хотелось влюбиться, чтобы стать счастливой, ведь это было так возможно, так близко! Я непременно полюбила бы его со временем, потому что разве можно было его не любить? Встревоженная диковатой чувственностью и силой, я могла представить себя в объятьях этого человека, так почему же и моё сердце не смогло бы открыться для него? Я хотела забыться с ним, чтобы моя боль неразделённой любви к Паше отступила меня из своих рук, оставила навсегда, – ведь в ней больше не было никакого смысла.


Однажды Егор привёз меня в гараж своего отца, чтобы показать два других мотоцикла. В тусклом свете одной единственной лампы мой друг приблизился ко мне и осторожно обнял; он долго рассматривал моё лицо, волосы, а потом прижал к себе, шепча, как близка я стала ему за эти несколько недель нашего знакомства. Я тихонечко отняла голову от плеча Егора и посмотрела ему в глаза, а он прильнул своими губами к моим и начал целовать их. Как приятна была эта нежность – в ней хотелось отогреться, остаться и растаять. В тот вечер мы решили быть вместе. Я согласилась стать девушкой Егора с надеждой, с мечтой, что он будет моим долгожданным спасением; я думала, что самообман возможен, что нужно лишь терпение, и я непременно забыла бы свою первую любовь.


Спустя несколько дней Егор представил меня своей семье. Это были странные люди, громкие, взволнованные, иногда резкие и точно безумные. Они постоянно что-то рассказывали, заходясь внезапным смехом, от чего атмосфера их дома поначалу казалась мне очень добродушной, свободной, точно это была вовсе не семья, а настоящее дружеское сообщество, но чем больше времени я проводила с ними, тем неестественнее ощущалось всё, что происходило, точно передо мной разыгрывался спектакль, но только актёры в нём не знали, что играют. Безудержное веселье, в котором тонул их дом, настораживало меня, не позволяло верить тому, что видели глаза. Егор становился другим в присутствии своих родителей: он нервничал, пытаясь поддерживать в своём голосе те же нотки беззаботного веселья, но глаза его при этом делались колючими и сосредоточенными. По временам я замечала, как юноша незаметно отворачивался и кусал ногти, словно раздираемый неведомыми мне тревожными мыслями. Младшая сестра Егора, девочка семи-восьми лет, души не чаяла в брате и говорила, что, когда вырастет, тоже будет ездить на мотоцикле. Она набрасывалась на своего любимого брата, то обнимая его крепко за шею, то прыгая на коленях. Я видела, как Егора переполняли гордость и ответное трепетное чувство к сестре, но в его голосе, когда он обращался к ней, звучала ревностная интонация покровительства, почти безраздельного владения девочкой. Так же с самим Егором разговаривала его мать – женщина, которая хотя и казалась доброй, точно носила маску, за которой скрывала своё истинное, свирепое и жадное, лицо владычицы дома. Она только на словах называла своего мужа – могучего и бородатого, как викинг, мужчину – главой дома. Нет, всем управляла именно она! Мать ревновала своих сына и мужа, руководила маленькой дочерью, готовясь и меня прибрать к своим рукам, чтобы знать всё и контролировать наши с Егором отношения. Резкая и прямолинейная, она сразу же указала мне на мои проблемы с кожей; и не успела я оглянуться, как моё лицо намазали какой-то едкой и зловонной мазью, а в следующее мгновение я узнала, что участвую в воскресном пикнике у них на даче, и что место молодой женщины рядом с матерью избранника на кухне, а после – уже наедине с её сыном для выполнения других немаловажных обязанностей. На теме природных желаний и позывов человеческого тела мать Егора часто останавливала своё особенное внимание, закрывая уши маленькой дочери или оправляя её играть подальше, и начинала рассказывать неудобные, неловкие истории из бурной, бесшабашной молодости, когда она и её муж только встретили друг друга. Я смущалась, слушая о чужих интимных подробностях, которые никогда не должны были стать мне известны, и не знала, куда деться от стыда, пожиравшего меня заживо. Егор при этом задорно улыбался и сиял какой-то необъяснимой гордостью, точно от того, что заслужил такое высокое доверие своих родителей, если они открывали ему свои самые сокровенные секреты. Закончив очередную историю, мать Егора объясняла подобную искренность обыкновенным желанием быть честной с детьми и не скрывать от них суть жизни, которая, рано или поздно, всё равно открылась бы им.


Вырываясь каждый раз их плена навязчивого гостеприимства родителей моего избранника, я с наслаждением внимала тишине и долго переводила дыхание. Егор же становился прежним, каким я знала его наедине. И во мне зародилось подозрение, что нас с ним роднило нечто большее, чем симпатия, или влечение, или даже любовь к живописи, – мать Егора была такой же властной и непримиримой женщиной, как и моя мама, и хотя Егор никогда не делился со мной, как устал он от материнского давления, я чувствовала в нём ту же угнетённость, нервность, подавленность, желание освободиться, какие знала в себе. Это, наверное, и сблизило нас ещё сильнее. А однажды кто-то из нас в шутку сказал, как было бы прекрасно пожениться на удивление всем и зажить своей самостоятельной жизнью. И как-то незаметно забава сменилась подлинным намерением, и мы незамедлительно поставили в известность наших родителей. Семья Егора точно не поверила вначале, а потом стала всё чаще обсуждать детали совместной жизни, обещая отдать в наше распоряжение свободную однокомнатную квартиру, которая была в их собственности и только ждала своего часа. Моя мама восприняла новость скептически и просила меня одуматься, не совершать поспешного поступка, о котором очень скоро я бы непременно пожалела.


Мама невзлюбила Егора с первой встречи. Для неё он олицетворял собой опасного человека, без права покусившегося на её собственность. Но я не отступила, я стояла на своём, понимая, что не могу отказаться от возможности освободиться из-под ненавистного надзора. Когда спасение было так близко, я была готова на всё! С упрямством и настойчивостью я заверила маму в сознательности своих действий и окончательности решения, а образ Егора, точно стоящего за моей спиной, поддерживал меня и придавал сил.


И вот настало восемнадцатое июня – день, в который я решила стать женщиной. Предвкушая наслаждение первой брачной ночи, мой жених часто заговаривал о том, как всё случится, и как будоражила его мысль, что он станет моим первым мужчиной. Но я не видела смысла ждать, более того, я считала это верхом безрассудства. Столько раз от знакомых девочек я слышала о неприятных сюрпризах, которые могли бы ожидать неопытных девушек в первую брачную ночь, если эта ночь была их первой наедине с мужчиной. Если разочарованию было суждено случиться, я хотела знать об этом заранее!


Мы запланировали свидание в квартире, которая должна была скоро стать нашим домом, а чтобы сохранить секретность, выбрали вместо ночи день. Нас ждал романтический ужин, немного тихой и приятной музыки, и потом всё должно было произойти. Я стояла в маленькой, но светлой кухне в квартире Егора, – передо мной на столе были разложены продукты, на плите в кастрюле уже что-то готовилось, ритмично похлопывала металлическая крышка, выпуская густой водяной пар. Но мои мысли были далеко. Я стояла в полузабытьи, сожалея только об одном: как много отдала бы я за то, чтобы разделить этот день с совершенно другим человеком. Сколько раз в мечтах я была с Пашей! Сколько нежности было в наших объятьях! Как любили бы мы друг друга, как задыхались бы в объятьях друг друга, и этого было бы мало! Но я готовилась к тому, чтобы связать свою жизнь с человеком, которого не любила, вопреки всем попыткам убедить, уговорить себя, что смогу сделать это в будущем. Любил ли Егор меня или только, как и я, спасался в этом союзе из заточения своей семьи? Я не знала ответа, и меня это больше не беспокоило. Мы были полны решимости и сплотили наши силы вовсе не ради любви.


Когда всё было готово, я накрыла стол в единственной комнате, зашторила окно и зажгла свечи. Я включила музыку и переоделась. У мамы была красивая чёрная эластичная комбинация, отделанная серебристым кружевом, закрывавшая колени и больше похожая на тонкое вечернее платье. Когда-то комбинация стала маме не впору и поэтому перешла ко мне, и я стояла перед зеркалом, расправляя свой наряд, оглаживая складки и окидывая взглядом своё отражение с ног до головы. Я нравилась себе в этом шелковистом одеянии, которое должно было стать ещё более волнующим в мерцании свечей. Я распустила свои тёмные волосы и уложила их мягкими волнами. Я была спокойна – так неестественно спокойна, словно всё происходящее касалось какого-то другого, но не меня. Девочки всегда так волновались в ожидании заветного момента, так готовились и воображали себе сильных прекрасных незнакомцев – принцев, возлюбленных, – а в итоге отдавались любому случайному ухажёру, который готов был подарить им цветок, сорванный у дороги, и польстить двусмысленным комплиментом; и вот она – я – перед самым важным событием в жизни девушки и внутри меня – пустота. Я не чувствовала ничего. Не было трепета и предвкушения, не было возбуждения, было кристальное сознание необходимости того, что мне предстояло. Не было новизны и смятения перед неизвестным… Мне казалось, что всё это уже произошло со мной когда-то, что мне уже тысяча лет, и ничего особенного не может обещать моё будущее.


Я не чувствовала себя девственной. Я не чувствовала невинности! После того, сколько раз в моё тело вторгались другие, сколько посторонних глаз видело мою наготу, сколько грубых рук касалось – после всех медицинских опытов, которые надо мной учиняли мама и врачи, моё тело принадлежало кому угодно, но только не мне, и едва ли интимная близость с мужчиной могла удивить меня чем-то новым. Для моей мамы девичья невинность заключалась в крохотном клочке человеческой кожи, но для меня истинная чистота девушки могла быть только в нетронутости её чувств, в уважении другими границ её тела, в её праве распоряжаться им по своему усмотрению. Но меня давно лишили этого права, а значит, и девственности моей больше не было… Как мог, как смел кто-то другой диктовать и требовать, отнимать это у меня?! Сама идея невинности рушилась от одной только мысли, что этим качеством распоряжался кто-то другой, словно живой человек становился товаром в родительских руках. Моя мама не видела и не понимала, что всё, что совершалось надо мной в детстве, было надругательством над моим телом, превращалось для меня в насилие, а не благо; и не осталось и следа ценности девичьего целомудрия, – это была обманка, иллюзия, миф, придуманный для управления и контроля. Как удивлялась я всегда, когда слышала, что в традициях прошлого было возможным и допустимым проверять девственность девушек, – разве сама процедура осмотра не являлась покушением на неприкосновенность молодой женщины? Сколько же лицемерия…


Я смотрела на себя в зеркало и ждала лишь окончания этого дня.


Вскоре пришёл Егор. Запыхавшийся, взволнованный, он неловко прятал за спиной, а потом, смущаясь, подарил мне три алые розы на длинных стеблях. Я аккуратно приняла их и поставила в воду. Мы сели за стол и почти не разговаривали – только бросали друг на друга долгие многозначительные взгляды. Один лишь раз Егор вскрикнул и поперхнулся: оказалось, что я перепутала сладкий болгарский перец с какой-то похожей, но жгучей, разновидностью, и у моего жениха во рту всё горело. Он прослезился, залпом выпил стакан воды и продолжил трапезу. Покончив с ужином, мы выпили немного полусладкого вина, и Егор предложил мне руку для медленного танца, – это было очень элегантно с его стороны. Всё происходящее внешне, сама атмосфера вечера, наверное, было таким красивым, какой и должна быть первая близость влюблённых, – романтичной, при свечах, с шёпотом и вздохами, – но я не могла избавиться от чувства, что всё это было лишь притворством. Возможно, мы с Егором считали себя слишком интеллигентными, эстетически искушёнными, чтобы просто наброситься друг на другу, как делают животные, в каком-нибудь тёмном углу, и поэтому создали эти волшебные декорации.


Мы переместились ближе к большой тахте, которая находилась в глубине комнаты в полумраке. Егор целовал моё лицо, шею, плечи, и вскоре мы были обнажены. Как вдруг я так отчётливо ощутила на себе его тело – всю его тяжесть, – словно я задыхалась под ним, и на мгновение мне показалось, что я видела нас откуда-то с высоты, отделившись от собственного тела, вылетев из него под потолок. Резкая боль внезапно вернула меня обратно, я вздрогнула и зажмурилась, но вскоре всё стихло.



Я рано вернулась домой. Мне не было ни плохо, ни хорошо, – только облегчение от того, что я сделала, – этот поступок стал переломным для меня. Наконец-то я одержала верх, теперь только я распоряжалась своим телом, – оно было моим! Но я хотела остаться незамеченной: я кралась как воришка, опасаясь, что мама обо всём догадалась, потому что за месяц до этого она взяла с меня клятвенное обещание моего благоразумия и сдержанности до нашей с Егором свадьбы. Наверное, для мамы это было залогом того, что я по-прежнему останусь под её контролем, что целомудрие до свадьбы закрепит мою сохранную передачу из её рук в руки мужа. Как же она ошиблась! Меня можно было напугать, унизить, заставить на словах признать что угодно, но внутри… Никто не мог проникнуть в моё сознание, никто не мог сделать так, чтобы я думала иначе. Я дала маме слово, но оно было пустым для меня – оно ничего не значило. Сделанного не вернёшь, и я знала: если поступлю по-своему, мама будет бессильна против меня. Она всегда требовала покорности, но лишь потому, что совсем не знала меня. Запрещая мне выбирать свою жизнью, она лишь подталкивала свою дочь к неизбежному.


Поздоровавшись с ней, обменявшись несколькими короткими фразами, я старалась вести себя как обычно и поскорее лечь спать. У меня не было определённого плана что-то скрывать от неё или обманывать. Я предпочла бы и вовсе не затрагивать того, что случилось, ведь это касалось только меня. Не знаю, обнаружила ли я себя неожиданно, догадалась ли мама сама, или меня выдали вымученные спокойствие и молчаливость, но она всё же спросила, затаив дыхание, и с таким напряжением в голосе, словно вот-вот должна была лопнуть, как струна:


— У тебя что-то было с Егором? – она не могла даже назвать вещи своими именами. Я кивнула. И тут мама разразилась криком – у неё началась настоящая истерика, – она плакала и готова была рвать на себе волосы: «Как же ты могла?!! Как ты могла так со мной поступить?!! Мы же договорились! Ты мне обещала!»


У меня внутри всё померкло и мне стало трудно дышать. Наверное, безотчётно я всё же надеялась, что мама поступит достойно, но меня в очередной раз постигло лишь горькое разочарование. Я замерла от ужаса картины, которая разворачивалась передо мной, – я плохо понимала, что происходит. Собственные мысли вперемешку с мамиными криками жалили меня нестерпимо: «Какие могли быть договорённости, какие обещания?! Она просто вынудила меня! Какая невероятная глупость, какая наивность!!! Как могла она что-то требовать? Как могла верить в обещание, полученное от человека, прижатого к стенке?!!» Я смотрела на маму и не верила своим глазам. Что же это? Неужели она настолько не уважала меня, неужели была до такой степени оскорблена моей своенравностью, что искренне считала позволительным, возможным, так унижать и допрашивать меня, обвинять в предательстве, в обмане, в злом умысле, когда то, что я сделала, было самым естественным ходом событий? У меня не было больше сил – я испытывала первобытный ужас перед своей матерью, как это много раз бывало раньше, в моём детстве. И если словом возможно убить, то это было мамино любимое оружие. Она владела им так, что от человека не оставалось и следа. Её слово уничтожало всё внутри: волю, смелость, достоинство – оставались лишь низменный страх и желание бегства. Фраза о том, что же «я сделала с ней», потрясла меня больше всего. Я не понимала, что сделала с ней. Если я с кем-то и сделала что-то, то – только с собой! Я не обещала ей свою девственность, хотя раньше она вторглась и туда. Мне хотелось орать ей в лицо, что со своим телом я делаю отныне всё что хочу, даже могу уничтожить его, если пожелаю. Но для неё моё тело не было моим – в её мире само моё существование безраздельно принадлежало только ей.


С горящими, почти безумными глазами мама металась по тёмной квартире, сотрясая в отчаянье руками и поносила меня на чём свет стоит.


— А утром нам идти к врачу! – совсем выдохшись, добавила она.


«Утро мне идти к врачу…» – отозвалось в голове эхо её голоса. А ведь я и совсем забыла, что уже какое-то время меня беспокоили боли внизу живота, и осмотр у доктора был как раз запланирован на утро следующего дня.


Бессонница не остудила мамин пыл. Если ночью она осыпала меня бессвязными обвинениями и упрёками, то к утру её обиды обрели чёткие стройные очертания, изящные формы словесных пассажей, и она рассыпала колкости, продолжая стыдить и унижать меня за содеянное. Она наказывала меня своей холодностью и отторжением, бесновалась ни как мать, но всё больше напоминая сварливую жену, поймавшую мужа на бесстыдной измене, и теперь мстившей ему со всей мощью своего задетого женского самолюбия.


Несмотря на то, что до моего совершеннолетия оставалось лишь несколько месяцев, мама неизменно сопровождала меня на всех приёмах у врачей. Не стал исключением и этот визит к гинекологу. Не успели мы переступить порог кабинета, как мама с неповторимым трагизмом выпалила, ошарашив врача, что её нерадивая дочь вчера умудрилась лишиться девственности, – я не верила своим ушам. Это был настоящий ад! Врач и медсестра, сидевшие за столом друг напротив друга, переглянулись такими ехидными, заговорческими глазами, какие бывают у людей в предвкушении непристойной, но очень весёлой шутки. У меня закружилась голова, мне казалось, что, хотя я была ещё одета, меня нагую вывели на многолюдную площадь, и жестокая толпа вот-вот должна была начать потешаться надо мной.


Врача по фамилии Пташевская мама знала раньше и, наверное, от того ощущала такую свободу в обращении с ней. Пташевская была нервной женщиной, шумной и фамильярной со своими пациентами, как и другие её коллеги – специалисты в деликатной области медицины. Точно никогда и не слышав о врачебной этике, она не пыталась остановить мою маму и позволить мне самой говорить о своём здоровье и моральном облике, – наоборот, казалось, что её веселило всё происходящее, так незатейливо разбавляя скуку одинаковых рабочих дней. А медсестра по имени Надежда, которая занимала собой два кубических метра и имела свиную физиономию, была совершенным дополнением того грязного фарса, в котором я оказалась невольной участницей: она всё время похохатывала от маминого рассказа и когда открывала рот, чтобы поделиться своими соображениями, мне было странно слышать её голос, – я не знала, что свиньи умели говорить.


Этот день стал особенным в практике врача: во время осмотра она призналась, что никогда раньше не видела женское тело сразу после потери девственности. У меня же нашли врождённую эрозию шейки матки, которая начала сильно беспокоить меня в подростковом возрасте; а теперь, когда заболевание, которое невозможно было обнаружить, если бы я сдержала данное маме обещание, было всё-таки найдено, мама начала облегчённо охать и ахать, закатывая глаза, повторяя, что мой проступок принёс хоть какую-то пользу, – ведь теперь мне могли назначить лечение. А оно состояло из ряда болезненных анализов и процедур, и каждый раз, когда я приходила в поликлинику, мама вместе с врачом и свиной медсестрой радостно и взахлёб обсуждала мой самый первый визит. Они наперебой говорили, что в гинекологическом отделении меня вспоминают как единственную пациентку, попавшую к ним сразу после первой ночи любви. И мама ещё долго рассуждала обо всём с чувством личной гордости, собственной заслуги, потому что мы предоставили врачу такую редкую и уникальную возможность. Она описывала каждую деталь, говорила настолько уверенно, словно была третьим, незримым, участником случившегося; словно так было возможно приобщиться и сделать событие моей жизни её собственным, получив, хоть и с опозданием, контроль над ним и надо мной.  Её манера говорить при этом отвращала меня до такой степени, что внутри всё переворачивалось от тошноты и созерцания человеческой пошлости.



Но события тех двух дней не были исключительными в череде других, не менее гнусных и двусмысленных происшествий, ставших результатом маминого неутомимого желания вырастить меня целомудренной и стыдливой девочкой, которая соединилась бы только с законным мужем и лишь с благородной целью продолжения рода. Для мамы дети были единственным оправданием низменных телесных удовольствий.


Читать продолжение главы

Tags: взросление, жестокость в семьях, история маленького человека, моя книга, мужчина и женщина, общество, половое воспитание, родители, семья, юность, яжмать
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments