Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Замужество

8D8A3117.jpgГлава двадцать шестая
Замужество


Не верь глазам своим. Ибо глазам
видны лишь ограничивающие нашу
свободу оковы. Чтобы рассмотреть
главное, нужно пользоваться
пониманием. Ты всё знаешь,
необходимо только понять это.
И тогда сразу станет ясно,
как летать.


Р. Бах
Чайка Джонатан Ливингстон


Летом две тысячи четвёртого года мама принесла из почтового ящика брошюрку одного учебного заведения Москвы, которое предлагало молодым абитуриентам простую и гибкую систему обучения по самым различным предметам. Для поступления не требовалось многого, даже вступительные экзамены были необязательны, если человек оплачивал вперёд учебный год и был готов посещать занятия хотя бы раз в неделю, – такая особенная форма очно-заочного обучения. В это время я уже стояла на распутье, не зная в какую сторону обратить свой взгляд. После моей первой и единственной живописной выставки, которая прошла месяцем раньше, вдохновение, казалось, навсегда оставило меня. Я была подавлена, удручена и решила, что мне как художнику пришёл конец, – мои мечты были несбыточными, надежды развеялись от первых вспышек отчаянья и затянувшегося бездействия. Что теперь я представляла собой, кем была, кем могла стать? Я колебалась, я не знала, что делать. И вот передо мной лежала эта простая бумажка, без претензий и высокомерия распечатанная чьей-то неизвестной рукой, так заманчиво обещавшая хоть какое-то достойное будущее. Я пролистала несколько страниц, пробежала глазами по списку дисциплин и остановилась на психологии. Я давно интересовалась этим предметом – меня влекло всё, что могло помочь мне понять себя, разобраться в себе и других людях, и я подумала, что если когда-нибудь вернусь к живописи, то непременно как художник-портретист. Я смогу запечатлевать внутренний мир людей, раскрывать их души, выражать всю ту невысказанность, тревоги и мечты, что таились в них; и вот именно тогда понимание другого человека, его прочувствование, стало бы моей сильной стороной. Психология… Да, она помогла бы мне! Пока я искала себя, пока раздумывала, я могла бы изучать людей, чтобы потом, если моё вдохновение отыщется, вернётся ко мне, я была бы готова.


Меня сразу зачислили на первый курс, и я с нетерпением, взволнованно и неистово ждала начала учебного года. Я ощущала волшебный подъём внутри себя, словно в моей жизни снова появились цель и предназначение. Я не была больше изгоем, пустышкой и прожигателем жизни. Вот уже год, после окончания школы, я так переживала и корила себя, что все мои одноклассники нашли своё место, временное ли, постоянное, но они учились, приближаясь к взрослению и новой жизни, а я просто оставалась в стороне. Меня ужасно страшила мысль о том, что при всех талантах, которыми меня наделяли другие люди, при всех амбициях и надеждах моей мамы на моё блестящее будущее, я была всего лишь серой человеческой тенью, «ребёнком гения, на котором отдыхала природа», как шутливо говорила обо мне мама. Но внутри меня ведь должно было быть нечто большее! И так, в преддверии нового, моего первого учебного года я ощутила себя нужной, я чувствовала себя частью чего-то большего, я принадлежала чему-то большему, я уже не была щепкой, случайно прибитой к неизвестному берегу, – у меня появились новые цели и мечты.



В солнечный и тёплый сентябрьский день я вошла в новое, чистое, пронизанное светом, здание института. Я следовала вместе с новыми одногруппниками по просторному вестибюлю, а потом – по высокой лестнице на второй этаж, где через несколько минут должна была начаться первая в моей жизни лекция, – и я была счастлива.


Проходя по коридору, рядом с аудиторией я увидела юношу, высокого, с длинными русыми волосами, собранными в аккуратный хвост. Молодой человек стоял поодаль от других ребят, которые уже познакомились, что-то радостно обсуждали, а он тихо, точно хотел остаться незамеченным, читал книгу. Я замедлила шаг, я хотела, чтобы он увидел меня, чтобы заметил, и, вот уже поравнявшись, мы встретились глазами. Он удивлённо и очень по-доброму посмотрел на меня и не отвёл тут же глаз. Его лицо было ясным, изящным, с мягкими, обтекаемыми чертами. Губы юноши немного приоткрылись, и он смущённо улыбнулся мне, и только тогда снова спрятался за своей книгой. У меня внутри всё задрожало, я хотела непременно познакомиться с ним, я хотела узнать его, – в каждой чёрточке его лица я видела нечто невыразимо особенное, что так отличало этого молодого человека от других мальчиков, каких я знала и встречала раньше. И мне так был нужен кто-то другой, непохожий ни на кого из моего прошлого и настоящего, – я стремилась всей своей душой к обновлению, к тому, кто разбил бы привычный ход вещей, кто открыл бы для меня совершенно иной мир, возвышенный и чистый. И уже светлые образы этого мира теснились у меня в голове, сменяя друг друга в сверкании новых идей, надежд и вдохновения.


Когда наконец-то открылись двери аудитории, точно по взмаху волшебной палочки, совершенно не теряясь, не боясь показаться нескромной, я проследовала за юношей и села рядом с ним. Он снова удивлённо и ласково посмотрел на меня, и теперь уже я улыбалась ему смущённой, озорной и, наверное, абсолютно детской улыбкой. Мы сидели рядом молча: я видела, я чувствовала, что он заметил меня и заинтересовался – он положил свою руку на парте так близко от моей, и я поняла этот знак.


На перемене мы познакомились и разговорились. Его бархатистый, тихий и очень умиротворяющий голос звучал так приятно, так тепло, что я решила: мы должны быть вместе! Я смогла бы влюбиться в него и стать счастливой!


Когда закончились лекции, мы вместе пошли до станции метро. Валентин, Валя – так звали моего нового знакомого – рассказал мне, что работал в Подмосковье на мебельной фабрике своего дяди и жил в общежитии для сотрудников. Занятия выходного дня очень подходили ему, не мешая работе и оставляя время по вечерам для учёбы. Почему он пошёл учиться? Как и меня, его волновал внутренний мир человека, он хотел понять себя и других, – и это сразу сблизило нас, – Валя искал смысл жизни, он хотел проникнуть во все философские тайны мироздания, он хотел найти умиротворение, счастье в буддийском понимание этого возвышенного состояния человеческой души. Валя много читал и увлекался музыкой – игрой на гитаре, которую он начал осваивать совсем недавно, а до этого, несколькими годами раньше, был барабанщиком в молодёжной рок-группе. Я слушала его и была очарована, я вдыхала свежий воздух благодати, которая струилась из этого умного и чувствительного юноши, – он не был, как все, кого я знала до этого. В нём ощущалась притягательная мягкость характера, милосердие, которое я так искала в людях. В Вале не было той грубоватой мужественности, какую я уже знала в мужчинах до него, он был как поэт-мечтатель, и это покорило меня. Мне было легко и свободно с ним, впервые за долгое время я не пыталась казаться соблазнительной, не пыталась завлечь мужчину, – я нравилась ему просто так, искренне, без притворства и пустых игр.


Мы обменялись телефонами и стали созваниваться в течение будней недели, а видеться – по выходным. Каждый раз после занятий в буфете мы покупали пирожки или булочки и отправлялись в долгие пешие прогулки, пока не начинало темнеть и холод не заставлял нас прощаться.


В один воскресный день, последний из тёплых, пока ещё прогретых солнцем, мы отправились в Коломенский парк, набрали с собой еды и даже коробочки с заварной лапшой, – для неё я привезла в термосе горячую воду. Радуясь друг другу и теплу, мы расположились вокруг одинокого пенька и стали готовить лапшу, смеясь, поддевая друг друга локтями, боясь опрокинуть горячую смесь себе на ноги и на одежду, а потом с удовольствием втягивали длинные макаронины, не в состоянии оторваться от незатейливого обеда.


Пока наши встречи больше походили на дружеские – мы очень много разговаривали. Валя рассказывал о своём, как мне казалось, удивительном видении и понимании мира, – всё это было так заоблачно и неосязаемо, что, наверное, я не понимала и половины из его слов о сущности бытия, о безусловной силе божественной любви, разлитой вокруг нас, невесомой и всепроникающей. Валя грезил о каком-то особенном обществе людей, которые, вернувшись к своим духовным истокам, обрели бы снова, восстановили гармонию мира людей и природы – нашего великого дома. По временам меня пугала эта увлечённость необычными духовными взглядами и практиками так сильно, что я неистовствовала, добиваясь ответа, почему всё это было важно для него, почему только такой уклад жизни людей был бы высшей ступенью развития, и чем же тогда была жизнь, которой жили все мы? «Непросветлённой, несовершенной, лишённой смысла…» – спокойно отвечал Валя, но мне не становилось легче. Я застряла где-то в середине между этими двумя мирами, потерянная и запутавшаяся, – я отвергала привычное, уже давно отделившись от него, я прощалась с ним, но не видела того идеала, что мне предлагал этот новый человек. Везде я чувствовала себя чужой! Но справившись со своим негодованием, запрятав подальше колкие сомнения, я продолжала слушать, – потому что никогда не слышала, не знала ничего подобного; и пусть это было для меня непостижимым, всё что угодно казалось мне лучше, чем мир, в котором я выросла.



Однажды вечером мы прощались у моего подъезда. Валя взял меня за руку и подошёл совсем близко. Едва касаясь моих губ, он поцеловал меня. Это была осторожность первого поцелуя, страха перед чем-то новым, страха связать себя с кем-то, в ком он мог ошибиться навсегда. Валя посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, спокойным, тихим и каким-то отстранённым, потом спрыгнул со ступеньки на тротуар и уже зашагал по улице, как вдруг, точно проверяя, здесь ли я ещё, мой новый возлюбленный обернулся и сказал: «Влюблён в тебя нежно…» – и быстрее, теперь уже наверняка, пошёл прочь. Я продолжала стоять на ступеньках, поражённая этой странной фразой. Красивые слова неприятно кольнули меня – так неестественно они почему-то звучали. Что же это? Смущение первого чувства, неловкость, невысказанность или обман – непреднамеренный, незапланированный? Чего так сильно испугалась я в этих словах: быть преданной в скором будущем, осмеянной за свою надежду на счастье? Мне стало холодно и страшно. Как решился этот трогательный юноша, обитавший в мире высших смыслов, сказать мне о своих чувствах? Были ли это чувства или только… притворство, желание получить так легко то, что единственно могло бы волновать его? Но если Валя был особенным, то и слова его любви должны были отличаться от всего, что я когда-то представляла себе. Нет, это не был привычный страх обмануться в девичьих сентиментальных мечтах, это было нечто большее, нечто более важное, – это был необъяснимый страх ошибиться в самой себе, выбрав того, кто тоже ошибся, и тогда, как далеко во взаимном заблуждении мы могли бы зайти? Я боялась, что ошиблась не в чувствах, словно в одно мгновение они стали мне безразличны, а в человеке, не ставшем спасением, которого я так искала. Я боялась, что мы притворялись вместе, я боялась, что не успею спастись, потому что была не способна выстоять сама, – мне нужно было время, мне нужно было оттянуть этот ужасный момент внутреннего разоблачения, пока я не окрепла бы достаточно, чтобы продолжить движение одной. И потому так страшно мне стало от его признания… В нём был самообман, который я уже нашла в себе, но в котором не решалась признаться.


Мне нужен был рядом другой человек, любой человек, кто угодно, чтобы разбить серую пустоту моей жизни. Мне нужен был кто-то рядом, чтобы спасти меня, чтобы вырвать из круговорота моей обыденности, из того ужасного заточения, в котором я жила все эти годы. И я схватилась за него, я поверила, что смогу сбежать. Я не видела просвета, не знала, как могла повернуться моя жизнь, чтобы всё в ней стало иначе. Но ещё я не знала, что и он – мой случайный избранник – тоже искал спасения, но я не могла спасти его. Все наши страхи, вся наша боль, боль каждого из нас, лишь умножилась, когда мы решили быть вместе, – но тогда я не видела этого, никак не могла увидеть. Густая пелена сомнений окутывала меня со всех сторон – я уже потерялась, не видела ничего перед собой, кроме печальной перспективы жизни в заточении, и тогда наш союз показался мне таким пленительным, таким желанным, ведь в нём я обрела бы свободу, я стала бы взрослой, я вырвалась бы наконец из мира, где были лишь мама и я, где моей личности никогда не существовало; а замужество представлялось мне той самой лазейкой, хитрой уловкой, которая помогла бы мне вырвать свою жизни из чужих рук, – отделиться навсегда.


Спустя три месяца после встречи мы с Валей решили пожениться. Каждому из нас помнилось потом, что решение это было взаимным, что в один волшебный и романтический миг мы прочитали мысли друг друга; но я знала, что инициатива всегда исходила только от меня, – я жаждала этого шага, я мечтала о нём, затаившись лишь в ожидании подходящего момента, и когда он настал, не сомневаясь и больше не медля, я стремглав бросилась к своей цели.



Как-то вечером, незадолго до нового года, Валя учил меня печь блины. Пока тесто отдыхало, я мыла посуду, а он сидел на стуле, где обычно сидел мой отец, и мы разговаривали о чём-то неважном, незначительном, как вдруг внутри меня вспыхнула ярость, злость на своего возлюбленного. Я была ошеломлена этим неожиданным чувством – так сильно оно застало меня врасплох. В одно мгновение вся атмосфера вечера на тускло освещённой кухне, наш разговор – всё показалось мне омерзительным. Что-то в манере того, как Валя отвечал, было мне неприятно, точно он говорил не то, что думал, а то, что предполагал, я ожидала услышать от него; словно каждым словом, каждой интонацией он пытался соответствовать мне – это были самые обыкновенные слова, самые знакомые интонации, но я узнавала в них нечто до боли знакомое, другое, что уже слышала много-много раз, и оно, это неопределимое нечто, выводило меня из себя, – я не могла объяснить особенного качества, так взволновавшего меня, всколыхнувшего всё внутри, и я негодовала, я хотела кричать на своего молодого человека, мне хотелось прогнать его и больше никогда не видеть. В том, как он говорил, мне мерещилась предательская слабость, притворство слабого существа, попытка угодить, и одновременно я понимала, что не смогла бы подловить Валю на умысле, – точно он сам не догадался бы, не поверил, что именно делал не так. Всё кипело внутри меня, каждую долю секунды я словно сильнее сдерживала себя, чтобы с моих губ не полетели обидные слова брани. Что такое творилось со мной? Почему всё это точно уже было со мной раньше, но я никак не могла вспомнить дня и обстоятельств? Я сжала кулаки, чтобы точно сильнее удержать себя, и старалась не показать вида. Как вдруг ужасная догадка, нет, уже точное знание открылось мне. Я вспомнила маму, точно так же захваченную гневом по отношению ко мне, когда я делала что-то, что казалось ей слабостью, не соответствовало её ожиданиям. Я обернулась на Валю, я смотрела на него не отрывая взгляда, и я увидела в нём себя, а в самой себе – свою мать. Он – этот мальчик, которого я выбрала себе в мужья, был почти точным повторением меня, а я стала повторением своей матери; и меня потрясло то, что, должно быть, она испытывала ко мне, видя мой страх, мою нерешительность, мою уязвимость, которой она не могла и не хотела понять, – всё моё существо противоречило её сущности, и потому я была для неё невыносима, но она как мать не могла признать в себе этих страшных – не материнских – чувств и потому оправдывала деспотию строгостью воспитания во благо. Но теперь, глядя на Валю, как на себя в зеркало, я не понимала, почему не любила его, не восхищалась, почему я стала, как моя мать, по отношению к себе самой? Как и она, я наступала на него, пытаясь подавить, не понимая его неустойчивого, уязвимого положения, его, точно таких же, как у меня, потерянности и одиночества? Столько крошечных эпизодов и сценок нашего общения с Валей пронеслось в мгновении ока в моём сознании, и во всех его проявлениях я узнала себя: как иногда на зло он противоречил мне, точно невзначай, но это была маленькая, неочевидная для него самого, попытка мести за то, что я посягала, подобно тому, как в отношении меня делала моя мама, на его целостность, на его внутренний мир; он спорил со мной с тем же отчаяньем, негодовал и закрывался в себе точно так же, как я негодовала в спорах с собственной матерью, как протестовала, как закрывалась от неё в своих мыслях.


Я обозлилась на человека, с кем решила быть, за то, что он оказался лишь моим подобием, за то, что одной своей сущностью рушил все мои надежды на то, чтобы вырваться из опостылевшего мне мира моего детского дома и моей семьи. Что могли мы дать друг другу, если были лишь отражением друг друга?


Поражённая своим открытием, я не помнила уже ничего вокруг. Я хотела, чтобы время повернулось вспять, чтобы я испытала радость вместо гнева, чтобы никогда не нашла в себе черт своей матери, и чтобы мой избранник не был похож на меня, но уже было поздно, – всё произошло неожиданно и не могло измениться. И тогда, ожесточённо отметая все мысли, я отказалась от них – я не могла и не хотела верить. Со мной рядом больше никого не было, и я не могла упустить этот шанс, не могла оттолкнуть избранника, потому что он был единственным, что отделяло меня от пропасти. Я уговорила себя, умолила, что справлюсь, что всё станет иначе, что мы не похожи. Но в Вале не было того ожесточения, того упорства, которое толкало меня на борьбу, он поддавался мне, – он следовал, куда вела его я, и оттого его сопротивление только росло, отдаляя и отталкивая от меня.


Забываясь всё сильнее и сильнее в своём самообмане, хватаясь за соломинку, я отвергала свою сущность, всё внутри себя, и вскоре каждая клеточка моего подневольного тела стала недомогать. Моя кожа в считанные дни покрылась язвами и кровавыми расчёсами – она горела на мне! Мне казалось, что я была готова содрать её с себя, так больно мне было: моё лицо шелушилось, моя шея краснела и шелушилась тоже, руки, ноги, спина, но я продолжала упорствовать, обвиняя кого угодно, но только не себя, не свой застоявшийся мир, по которому я перемещалась кругами. Мама шутила, что у меня аллергия на Валю, и в отчаянье я была готова поверить и в это. Но позже в моей жизни подобные проявления случались всякий раз, когда я решалась обманывать саму себя, когда я решалась терпеть, а не бороться, когда я не хотела и не могла ничего поменять, вместо того чтобы хотя бы убежать прочь. Моё насилие над самой собой, его следы, как ожоги, выступали на коже, лишая меня сна и покоя, словно я горела в огне собственного отчаянья и бессилия. Моё тело, всё внутри говорило со мной, кричало, взывало, и пока я оставалась глуха, оно пылало и ныло от невыносимой боли.



С каждым днём отношения с Валей делались всё хуже, но мы продолжали повторять, как любим друг друга, как сможем пройти через всё, как выстоим и спасём свою любовь. Мы ругались из-за ничтожных мелочей, не видя, что под всем этим были пустота и отчуждение. Глубоко внутри мы не понимали друг друга, не сочувствовали и лишь усиливали своё горькое ожесточение, метались обвиняя друг друга в слепоте. Я не могла, не хотела, не считала нужным понять его. Я создала в своих мечтах образ спасителя, и когда поступки каждого нашего дня вместе доказывали обратное, я не хотела видеть этого, не хотела признавать, потому что тогда в неудаче, в собственном промахе на что я могла надеяться, в ком ещё искать помощь? И я била Валю наотмашь своей злостью, своим безразличием и он отвечал мне тем же, и он боролся против меня, как мог.



Наше венчание было запланировано в начале мая. Крохотная свадьба – нелепый и жалкий спектакль! Большая часть наших немногочисленных гостей состояла из моих друзей или тех, кого тогда я считала близкими людьми. Друзья Вали не приехали так же, как и мой отец, и дядя Юра, которого сварливая жена не отпустила одного на праздник. Мать и сестра моего будущего мужа не смогли присоединиться к нам – они жили в далёком городе, и дорога была им не по карману. Единственными гостями со стороны Вали стали его отец и дядя – владелец мебельной фабрики. Ни у кого не было денег, не было угощений или сопутствующих торжеству атрибутов, – мы только играли во взрослую жизнь и неловкость, незамысловатость всего происходящего комично оттеняла нашу неуверенность, нашу ослеплённость наивным желанием скорее начать самостоятельную жизнь. Два виновника торжества, как две фарфоровые куколки, мы завершали этот фарс: Валя, с красивым и отрешённым лицом, словно сошедший с иконы, в слишком свободном костюме и больших ботинках, смущённый и точно немеющий от внимания посторонних людей, и я – в длинном белоснежном платье, с волосами, убранными под шифоновую фату, как невинная царевна-лебедь, вот-вот готовая вспорхнуть и скрыться в небесах.


В день венчания я была как в дурмане. Я слышала повелительный голос мамы где-то рядом – она всё время что-то говорила, командовала, распоряжалась, организовывая моих друзей, она напоминала мне улыбаться, выглядеть радостной и не поворачиваться к ней спиной, когда она фотографировала, и я вторила её каждому слову, расплываясь в придурковатой гримасе. Всё мутнело перед глазами – только моё тело было в этой суете. Что же я делала? Разве так представляла этот день?


Мы ждали. Я держала Валю за рукава – точно маленький ребёнок хваталась в порыве за того, кто мог бы защитить меня. Мне хотелось скрыться ото всех, никого не видеть, не видеть свою мать, которая продолжала суетиться, ища новые ракурсы для съёмки, дёргая нас ежесекундно. Я посмотрела Вале в глаза, и он ответил мне долгим взглядом немого согласия, а потом, точно хотел утешить, успокоить меня, обхватил легко мою голову своими ладонями и поцеловал в лоб, как целуют сестру или друга. Мы согласились – мы шли, взявшись за руки, – вместе мы хотели спастись.


Мрачная церковь, наверное, та же, где меня крестили, в которую ребёнком я ходила вместе с мамой: перед глазами мелькали мутные фигуры прихожан, мальчик-пономарь в красном одеянии сновал туда и сюда, завершая приготовления, оправляя какие-то неизвестные мне ритуальные предметы. Яркие огоньки свечей расплывались где-то в дымчатом отдалении, превращаясь в плоские жёлтые кружочки. Вышел священник, высокий, темноволосый – он показался мне огромным, как богатырь. Он заговорил громко и торжественно, по временам то растягивая, то распевая слова, непонятные, пустые, вдруг совершенно обесценившиеся. Я смотрела то в пол, то на длинную свечу, которую держала в левой руке. Необъяснимо для себя я страшилась оглянуться по сторонам, точно что-то там, во вне, могло бы остановить меня. Только раз я заметила лицо Вали, бледное, серьёзное и печально смиренное, как будто и ему было очень страшно. Священник называл нас рабами божьими, обещал царствие господне за послушание и добродетельность, потом, взяв наши кольца, долго чередовал их, только на мгновение одевая каждое из них то на мою, то на Валину руку.


В глубине души, куда я запрятала все свои чувства, я по-прежнему любила Пашу. Я осознала это, поражённая точно громом, когда далёкий, вернувший меня обратно, голос священника спросил, не была ли я обещана другому мужу. Я должна была быть обещана ему, я сама хотела бы пообещать себя, но ему я никогда не принадлежала. И я прошептала: «Нет…» Я никогда не переставала любить его, но и жить с этой любовью больше не могла. Моё отчаянье, моя боль толкали меня к ещё более безрассудным поступкам, к опасным поступкам, которые должны были рано или поздно разрушить меня, уничтожить моё существование, – все эти мужчины, которые сменялись, не оставляя ничего после себя, опустошали меня, а я по-прежнему так и была наедине со своей болью. И тогда, точно призрачный мираж, замаячила надежда спасения – самообман и решающий шаг. Я не могла больше любить Пашу, я забыла бы его, всё это со временем стало бы лишь воспоминанием о неразделённой первой любви, выцветшей фотографией, обычной историей, какие случались в жизни каждой девушки. И я решила: если смогу обмануть саму себя ещё хоть раз – всё изменится, мои чувства растают и испарятся. И говоря слова любви, обещания верности другому человеку, я гнала от себя образ того, кому только и хотела бы когда-то признаться в своих чувствах.



Мы возвращались из церкви и я шла в полузабытьи, уже не в силах бороться сама с собой, и только мечтала, что сейчас из-за поворота появится он – тот, кому я должна была принадлежать. Странный реванш разбитого сердца – на что я надеялась? Что Паша увидит меня в белоснежном платье, под руку с моим мужем и пожалеет, что отверг меня, что никогда не любил, что выбрал другую… Да, именно так я и думала, захлёбываясь собственной горечью, разливая боль. Но он не вышел, не показался на пути, он не знал, и, если бы и увидел нас, то вряд ли не отвёл равнодушный взгляд.


Не думаю, что Валя тоже когда-то любил меня – он обманывался так же, как и я, и я не винила его, – это была единственная взаимность между нами. В конце мая мы расстались.


Читать двадцать седьмую главу

Tags: вера в себя, взросление, история маленького человека, моя книга, мужчина и женщина, общество, поиск себя, родители, страхи, человек, чувства, юность
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments