Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Противоречие

8D8A3126.jpgГлава двадцать девятая
Противоречие


Мама – первое слово,
Главное слово в каждой судьбе.
Мама жизнь подарила,
Мир подарила мне и тебе.


Юрий Энтин
Песня о маме


Что такое любовь? Что такое материнская любовь? Как ощущается она ребёнком? Как это – чувствовать себя любимым? Ощущение ли это бесконечной благодати и спокойствия, защиты, понимания, прибежища, в котором возможно укрыться в невыносимые минуты жизни, когда больше нет ничего, и только любовь другого человека может согреть и спасти? И если чувства эти неведомы мне, никогда не переживаемы раньше, означает ли это мою душевную слепоту и бесчувственность, или же любви просто никогда не было, но что-то другое скрывалось за красивыми, волшебными словами о ней, и вместо любви я знала лишь то – нечто иное – скрытое в глубине пустого материнского сердца?


Как страшно однажды осознать, что всё было обманом, что меня никогда не любили, что мне только говорили о любви, подразумевая безоговорочно её данность, в которой невозможно и постыдно было усомниться. Могла ли любовь быть таковой лишь в словах, но в поступках чем-то совершенно противоположным? Разве любовь, созерцая боль дорогого человека, может оставаться немой, невозмутимой, бездействующей? Разве сердце любящего не должно разрываться от боли любимого человека, разве не должно оно страдать, видя страдания любимого? Как может быть любовь глуха, если её умоляют о пощаде, о прощении, о милосердии? Чем больше я оживляла в памяти мою прошлую жизнь, тем меньше в ней оставалось любви, о которой говорила мне мама. Как последние сгустки тумана она рассеивалась, и её нельзя было поймать или удержать, – она была видением, миражом. Я не могла поверить, что любовь матери – вероломное, жадное чувство, которое может лишь требовать, подчинять, властвовать и устрашать. Разве всё это истинные категории любви? Разве любовь, по самому своему определению, не означает заботу о счастье любимого человека?


Почему в своей любви моя мама заботилась только о собственном благе, точно она не любила меня, а лишь лелеяла мысль о любви, потому как это было ей приятно? Было так волнительно думать, что она способна любить, что чувство – это как подарок самому любящему, и только ему, что одного желания любить достаточно, чтобы испытать любовь. Как восхищение необыкновенной игрушкой, мамина любовь больше всего радости должна была доставить ей самой. Любить любовь – это так заманчиво! С какой лёгкостью и пылом можно рассказывать о ней всему миру, придумывая торжественные ритуалы, пламенные клятвы и богатые дары, как было принято в далёкие времена поклонения языческим богам. Но за приношениями и восхвалением скрывался лишь страх, ужас, корысть, желание получать, не отдавая в глубине своего сердца ничего. Так и любовь моей мамы проявляла себя в пылких признаниях и подарках, но, когда я действительно нуждалась в ней, меня отвергали без сожаления и сочувствия. Не зная того, мама подменила в своей душе любовь на её подобие – она играла в любовь, но не чувствовала её и ненавидела меня за это. И потому нужно было ещё отчаяннее доказывать обратное, потому что признать правду было бы равносильно признанию в преступлении; было необходимо сотрясать мой мир словами самой необыкновенной преданности, и требовать взамен ещё большего. О! Сколько раз мама клялась мне в своей любви, но как легко она отвергала эту любовь, как только ничтожное подозрение в моём предательстве закрадывалось ей в душу, – как легко принимала она яд этого сомнения! Как скоро очернялся её разум и поворачивался против меня, как против настоящего врага. Как могла любовь не подсказать матери слова прощения и оправдания? Ведь любовь способна винить весь мир, всех, но только не любимого. Любимых оправдывают до последнего вздоха, что есть мочи, вопреки всему! Как самую обыденную данность мама всегда воспринимала моё чувство к ней, чистое доверчивое детское сердце, – словно оно принадлежало ей безраздельно. Ей не могло привидеться в самом страшном из снов, что любовь – тончайшая материя, самая ранимая из всех, что, не оберегая её, не останется ничего – только пустота. Так и случилось… Беспрестанно терзая меня душевно и физически, мама не могла и помыслить, что однажды на смену моей детской любви придёт ненависть. Как может чистая любовь ребёнка вынести столько жестокости и злобы и остаться незапятнанной, неизменной? Тщетны все клятвы любви – их придумали те, кто не способен чувствовать, но и не способен из-за тщеславия признать собственную чёрствость, точно любовь — это богатство, которое можно скопить в безделье.


«Поклянись в своей любви! – кричали мне. – Поклянись, что не будешь роптать, что будешь хранить вечно верность!» Какие чудовищные слова! Это слова тиранов и деспотов, которые принимают только одну ответную любовь – поклонение раба. И хозяин будет бить несчастного наотмашь, приговаривая: «Снеси всё и тогда я поверю, что ты любишь меня, только такой дар я приму, только если вынесешь всё, что я уготовил тебе, я приму тебя! Забудь о себе! Ты – мой! Ты был рождён, чтобы стать моим!»


Я боялась потерять маму, потерять её любовь, я не могла поверить, что она не любила меня, потому что тогда, ребёнком, умерла бы от такой правды. Моя безликая маленькая фигурка стояла в непроглядной темноте, пряча свою боль, не давая ей излиться. Я никогда не чувствовала себя человеком, живым существом – лишь вещью, которой распоряжались по своему усмотрению.


Моя мама, замученная глубоким ощущением собственной ничтожности, внушённым ей другими, отчаянно боролась, чтобы доказать себе, что всё было иначе. Она отвергала людей, потому что была непримирима; она ненавидела их, и за эту непримиримость люди отвергали её в ответ, и нигде она не могла найти утешение. Боль и горечь неудач ожесточили её сердце, лишили человечности и доброты, и тогда она избрала меня для своего отмщения, своего триумфа. Она отказывалась верить, что не может быть любима, а потому решила создать того, кто был бы с ней вечно, кто любил бы её в благодарность за своё существование, кто был бы всем обязан ей; он бы был верен ей, как она была верна себе. Неизбежность такой любви окрылила мою маму. Как легко, казалось ей, было стать наконец-то любимой, не пытаясь заслужить чувства, не умоляя о них, и больше никогда не унижаясь. Любовь такого существа возможна без заслуг, без усилий! Наконец-то она могла бы стать собой, не меняясь для других, не предавая себя. И если это нерождённое, ещё не созданное существо приняло бы её – всё хорошее и плохое в ней – это была бы лучшая любовь на земле.


Однажды мама сказала мне: «Мне было так одиноко… Твоя бабушка, моя мама, никогда не была ласкова со мной, никогда не обнимала меня, и я так захотела иметь кого-то, кто любил бы меня и поэтому я родила тебя…» Что слышала я в этих словах, будучи ребёнком, было совсем иным… Спустя столько лет я нашла недостающий кусочек головоломки. Я измучила себя вопросами о том, как столько боли выпало на мои плечи вопреки подвигу маминой любви. Но ведь мама и не обещала мне любовь, она так и призналась: ей хотелось, чтобы любили её – в её словах никогда и не было ничего обо мне. И всё прояснилось, как только образ материнской любви развеялся перед моими глазами. Мама никогда не любила меня, она даже не знала о моём существовании. Она растила существо, должное безоговорочное любить её, принесённое в мир только с этой единственной целью. И от того мамина жестокость была всегда такой неистовой, ведь любое сопротивление с моей стороны превращалось в страшный символ нелюбви к ней самой, а этого она не могла вынести. Малейшее напоминание о том, что её могли не любить, было для неё нестерпимо, – оно ранило её, убивало всё внутри. Она ведь давно решила, что я приму её любой, что я согласна на всё; я всё вынесу, и это будет безусловным доказательством любви, той на которую не был способен никто в её жизни. Ужасный страх охватывал маму от моего неповиновения – было не важно, что я делала, – всё, что расходилось с её желаниями, означало подлое предательство, поэтому она так ожесточённо преследовала меня, зная только, что моё подчинение означает любовь, и она не могла проиграть. Она делала всё, чтобы не допустить поражения. Я представляла, что чувствовала она, видя моё неповиновение, что творилось у неё внутри. Она вся сжималась и повторяла в агонии, охватившей её разум: «Нет, я не могу этого допустить! Нет, я не переживу, если она сделает иначе! Она не понимает этого, но должна сделать именно так! Я не смогу иначе! Это будет означать лишь одно! Нет! Никогда… Я должна переломить её!» Гордость, тщеславие, задетое самолюбие и ощущение брошенности всеми терзали её с такой чудовищной силой, что она не могла им противостоять. Я раздражала её тем, что не могла стать такой, какой она мечтала меня видеть. Так долго она предвкушала появление этого существа, рисовала себе картину безграничной любви, но всё вышло иначе, – как могла она знать это, как могла предугадать, что так будет? Всё во мне будоражило её и было разочарованием её самых светлых надежд. Как посмела я мечтать о собственной жизни, как посмела иметь свои мысли и желания? Если бы ни она, меня никогда бы не было, – неужели я не понимала этого, не видела и не была благодарна? Человеческая душа, проявившаяся в созданном ею существе, стала для моей мамы страшным, неожиданным ударом.


Кажется, что ни одно слово никогда не было сказано мамой просто так, словно каждое её слово имело ясную цель, и мой ответ должен был полностью соответствовать её намерениям: радость и грусть были дозволены в соответствующие моменты радости или грусти моей мамы; скрыто или явно она требовала восхваления и восхищения, чтобы всё, что она делала, было лучшим для меня, и никто не мог бы заменить её или сравниться с ней. И каждое её действие требовало немедленного подтверждения её превосходства и совершенства: только моя мама могла быть лучшей из матерей, только её любовь – самой настоящей, руки – самыми ласковыми, угощения – самыми вкусными, шутки – самыми весёлыми, ум – самым острым, суждения – единственно верными. И она злилась на меня, если я медлила откликнуться на все её достижения, если задумывалась о справедливости её оценок и решений, если ставила под сомнение то, что она считала истиной. Не получая желаемого, мама выходила из себя, упрекала меня, с ожесточением, во много раз превосходящим мои силы, она ругала меня или доказывала мою неправоту, используя вместо доводов свой неприкасаемый материнский авторитет. И каждое моё действие несогласия молчаливо приравнивалось к преступному или греховному. Обострённое ощущение несправедливости в сознании моей мамы от моего сопротивления, наверное, сильно ранило её и вызывало злую досаду на это неразумное, неблагодарное существо, каким я, должно быть, виделась ей. Мама никогда не могла скрыть своих чувств: менялось её лицо, тембр и темп её речи, интонации – я знала все признаки малейшего неудовольствия, раздражения, обиды, и незаметно для себя, я оказалась вовлечённой в страшную игру угадывания настроений моей мамы, предвосхищения слов, которые вот-вот должны были сорваться с её губ. Против своего желания я выучила наизусть весь этот тайный язык жестов, чтобы действовать на упреждение. Мама всегда особенно подчёркивала, что она знает лучше, что необходимо для меня и как следовало жить. И со временем, очень-очень медленно, я стала осознавать неуместность, оскорбительную природу моих собственных мыслей, я стыдилась себя и, даже оставшись одна, испытывала вину, потому что наперёд знала о вредности своих представлений и желаний. Я только не знала, почему они возникали во мне, почему же я так не соответствовала маминым ожиданиям.


Читать продолжение главы

Tags: дети, детство, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, поиск себя, родители, семья, трудное детство, яжмать
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments