Вера Белявская (v_belyavskaya) wrote,
Вера Белявская
v_belyavskaya

Categories:

Письмо маме

Глава тридцатая
Письмо маме


«Мама, я пишу тебе, потому что хочу облегчить боль от того невыносимого чувства вины, которое так долго испытываю перед тобой, и потому ещё, чтобы впервые по-настоящему честно рассказать о своих чувствах. Я прошу тебя насколько возможно читать моё письмо с открытостью разума.


Это страшное чувство вины, навязываемое мне столько лет тобой и бабушкой, стало грозным демоном, который преследует меня днём и ночью. Вы прививали его мне с самого детства бесконечными историями о том, как злые и жестокие взрослые дети бросали своих родителей, подозревая, намекая, что и я когда-то стану такой же. А мне всегда хотелось спросить, разве может ребёнок, которого действительно любили, оставить своих родителей, отвернуться от них, забыть? Но такие рассказы показывали лишь одну сторону случившегося. Общество всегда осуждало детей, но никогда – родителей, которые, когда их дети были беспомощны, творили всё, что им вздумается, оправдывая каждую обиду мудростью родительской любви, а непонимание средств этой любви объясняли глупостью неблагодарных детей. И, конечно же, я никогда, даже в самом страшном сне, не могла представить, что настанет время, и я не смогу общаться с собственной матерью. Теперь я сама оказалась жестоким ребёнком из так хорошо знакомых грустных историй…


Но был ли у меня другой выход?


Так давно я мучилась от осознания зла, которое творилось со мной долгие годы, от мысли, как оно было и стало возможным. Один вопрос только и звучал в моей голове: «Почему?» Почему, если ты любила меня, то не смогла уберечь от бабушки, от её ненависти, а она ненавидела меня – в этом я абсолютно уверена, – ничем больше нельзя объяснить то, что делала она со мной. Недостаточно лишь чёрствости души, чтобы так издеваться над ребёнком. До сих пор я вздрагиваю при виде ремней, или услышав случайно слово «дрянь», каким меня называли каждый день… Но это ничего, правда? Бабушка ведь после всегда старательно читала «Отче наш». А теперь представь себе, сядь, вдохни поглубже и представь себе, что ты занята делами в своей комнате, ты увлечена, тебе хорошо, и вдруг дверь распахивается и появляется кто-то разъярённый, обрушивая на тебя всю свою мерзость и злобу, поносит тебя лишь потому, что не желает видеть и знать: «Ах ты дрянь такая!» А в твоём сознании звучит: «Господи, за что?» Такое трудно представить? Потому что взрослый человек не допустил бы подобного по отношению к себе! Но бабушка поступала так каждый день! И ей это сходило с рук! То, что она делала – преступление, но никто не мог поймать её, никто не мог наказать, ведь это не считалось, – я же была ребёнком! Взрослых нельзя оскорблять, нельзя грозить «выдрать их ремешком как сидорову козу», но ребёнку такое можно сказать, сделать и после остаться безнаказанным! Сама ситуация абсурдна, когда на моём месте оказывается взрослый человек, который, если бы не двинул старухе с размаху, то ответил бы достойно, но маленькую девочку можно унижать, как только вздумается – можно бить, угрожать, обзывать, можно запугивать – что она сделает-то в ответ?


Видя всё это, как могла ты ничего не делать? Ты ведь только утешала себя, заговаривала свою совесть, оправдывая собственное бездействие! Ничего… Ничего? Я не могу найти покоя, живя со словами твоей матери, сказанными мне летом перед началом третьего класса: «Это я виновата, что ты родилась…» В тот же вечер я рассказала тебе обо всём, но, как и всегда, ты отвечала мне одинаково: «Я говорила с ней, но всё бесполезно…» Бесполезно? Уже тогда ты сдалась? Ты позволила старой ведьме, бессердечному и тупому чудовищу каждый день, пока ты была на работе, уничтожать твоего ребёнка? Значит, ты не была мне матерью, если не могла защитить; и вместо того, чтобы признать, что твоя собственная мать была лишь человеческим убожеством, и оградить меня от неё, ты заставляла ухаживать за ней, подписывать ей открытки, притворяться, что я любила её! Как жестоко! Невыносимо жестоко притворяться, что любишь своего врага только для того, чтобы не быть им раздавленной… Но внутри, знай это, я ненавидела и ненавижу бабушку всей душой, а на её похоронах я плакала лишь от ужасной несправедливости, от осознания, настигшего меня, как удар молнии, что этот человек уже никогда не ответит за то, что сделал мне.


О! Сколько раз я упрекала тебя в том, как могла ты допустить всё это, и недавно, наконец, я поняла… Ты просто вверила меня ей, потому что так было проще. Ты оставила меня, отдала злобной старухе, точно отреклась от меня. Столько раз ты говорила, что всегда была рядом, но я не помню тебя, твоих глаз или лица, но только твою спину, обращённую ко мне, в свете настольной лампы, в которую я всматривалась, как в икону; а всё время со мной была бабушка, и никто не мог спасти меня от неё, – не нашлось ни единой человеческой души! И я вопрошала снова и снова: «Как, если мама любила меня, то не оградила ото зла, захлестнувшего меня, наступавшего со всех сторон?»


Как ты не оградила меня от знания, что мой отец никогда не любил и не желал видеть меня своей дочерью? Вместо этого ты только разжигала во мне злость против него. Как мог он так долго присутствовать в моей жизни, являясь вечным напоминанием, что меня отвергли, что я изгой, что во мне есть неисправимый изъян, который необходимо скрывать ото всех? Как извращена была моя жизнь постоянным обманом, твоей ненасытной потребностью придумывать всё новую и новую ложь о моём рождении. Ты, наверное, не видела происходящего в таком свете, но так всё и было, – для меня. Деньги моего отца ты могла бы принимать на безопасном расстоянии, не показывая мне человека, который по несчастливой случайности оказался причастен к моей судьбе. Видеть его, знать, что он мой отец, и то, что он не признаётся в этом, было так страшно для меня. Ты сама всегда осуждала его, даже не могла называть моим отцом или по имени – только по фамилии, чтобы и я приняла и разделила твою боль обманутого женского сердца, но эта боль была лишь твоей, я никогда не выбрала бы такого человека себе в отцы. Так почему же, ответь мне, я должна была расплачиваться за ошибки вашего прошлого? Неужели ты не понимала, что ребёнку это не под силу?! Ты когда-нибудь пыталась осмыслить, представить себе, как это быть кем-то, чьё существование скрывают, кого стыдятся и утаивают саму жизнь этого человека? Ты понимаешь, о чём я пишу?.. Утаивать целую человеческую жизнь?!! Как низко это и как подло! Что же вы за люди после этого? Ты даже не знаешь, сколько страданий это принесло мне, – осознавать, как взрослые вокруг стеснялись меня. Сколько идиотских историй ты придумывала для разных людей, чтобы только скрыть свой позор! Никто из вас обоих никогда не переживал за других, но только за себя, чтобы ваши грешки не раскрылись. Сколько лжи ты говорила всю мою жизнь и только на одну ложь была не способна – ту, в которой у меня был бы достойный отец или уж совсем никакого… Моему же настоящему отцу исполняется в этом году семьдесят восемь лет, кажется, но он уже никогда не одумается, даже на смертном одре он будет открещиваться от меня. Ты, не пережив ничего подобного, не можешь представить, как это знать, что твою жизнь всегда скрывали. Меня никто уже не признает! Отец не признает меня! Моя сестра никогда не узнает, что я есть! Ты так же, как и он, больше всего пеклась о его жене, чтобы скрыть свой проступок, свою ошибку, правду того, как у неё под носом вы затеяли свою гнусную связь и обманули весь свет. Теперь вы все прикрываетесь невзгодами друг друга, старостью и болезнями, а я не знаю, как примирить в себе противоречие от боли, что знание о моём существовании причинило бы страдание другому человеку. Как такое возможно? Как могли вы?



Боль, только боль, так много боли – океан боли… И ещё боль… и снова… бесконечные, навязчивые воспоминания о ней – как много её было! Как я всегда боялась боли и не знала почему, ломала голову и не понимала, но теперь поняла: вы обе – ты и бабушка – постоянно причиняли мне боль, каждый день и это почти стало привычным, пугающе обыденным.


Сколько ты сама, мама, пережила боли и разочарований в своём детстве… От этого ты, казалось мне, должна была бы понимать боль другого человека как никто, но ты знала всегда только свои собственные страдания, оставаясь бесчувственной к переживаниям других. Как часто ты рассказывала мне, как неприятно было тебе, если кто-то невзначай касался твоей головы, потому что это мгновенно оживляло в памяти образы далёкого детства, тягостного времени, проведённого в детской больнице, когда ты была совсем маленькой, о лечении менингита, и позже – воспоминания о том, как ты не могла видеть оконные рамы, похожие на те, что были в палате всегда перед твоими глазами, а ты смотрела на них в ожидании лечения и боли. И я понимала тебя и сочувствовала... Но ты, помня и зная эту боль, как могла так долго, не оправдываясь, не давая никакого утешения, истязать меня, своего ребёнка, словно думала, что я ничего и не чувствовала, просто была не способна на это?


Меня охватывает ярость от несправедливости того, что ты делала со мной, прикрываясь заботой, но, в действительности, лишь повинуясь глупости и жестокости. Что было бы с тобой, если бы кто-то ловил тебя по квартире, а потом насильно укладывал на постель, чтобы сдирать банками кожу с твоей спины; если бы на тебя уронили горящую вату; если бы тебе ставили резиновую клизму в то время, как старая бабка – твоя мать – стояла бы за твоей спиной и говорила своим поганым языком гадости, посмеиваясь при этом беззубым ртом, когда бы она мыла тебя и кормила помоями, которые считала едой собственного приготовления? И я знала от тебя лишь одно слово в такие минуты, всегда в повелительном наклонении: «Терпи!» Терпи! Терпи… Терпи, как жертва – полностью во власти своего палача, когда никто не поможет, никто не придёт… когда боль заполняет собой всё – терпи! И рад бы умереть, но не можешь, и эти муки никогда не закончатся. Терпи, слышишь?!! Ты когда-нибудь думала, каково это было? Как я мучилась! Хочешь умереть, но не можешь, не умеешь… Больше не было сил терпеть, больше не было мочи, и я проклинала вас, не могла – так было больно! И я терпела, оплёванная, обруганная, и пренебрегаемая вами… Каково было бы тебе, мама, от всех процедур, больше похожих на пытки, от бесконечных дней, проведённых в пустых и холодных больничных палат, брошенная своей матерью на произвол и грубость врачей, дозволенных с твоего молчаливого согласия, прикосновения чужих омерзительных рук, словно я не принадлежала себе, словно я была узником, сносившим наказание, только не зная за что? Ты скажешь, что всё это было для моего же блага, что я должна позабыть плохое?!! О! Как хотела бы я! Поверь! Но ты ведь ничего не забыла? Нет, к сожалению, нет… Потому что так устроена память – воспоминания о боли прожигают в ней дыры.


И последней каплей, страшным откровением, обнажившим для меня суть твоего отношения ко мне, был тот ужасный вечер в мои тринадцать лет, когда ты, как насильник, бесцеремонно вторглась в моё тело, оправдывая собственную дикость заботой о моём здоровье, заставила меня раздеться, чтобы собственноручно подмыть для анализа… Ты знаешь, что надломила во мне всё, что уничтожила меня морально в тот страшный день? Как ты могла?! Я до сих пор преследуема этими чудовищными воспоминаниями. Если ты и вправду считала, что это было необходимо, представь на мгновение себя на моём месте! Представь это явственно: как ты лежишь беспомощно и униженно, полуголая, как пригвождённая, распластанная жертва, что тебя принуждают, что вмешиваются в самое сокровенное, личное, что ты беззащитна и спасения нет! Ты хотела бы, чтобы с тобой сделала такое твоя мать?.. Нет, конечно же, нет. И если вдруг ты думаешь, что это всё равно было правильно, значит, в твоей душе что-то действительно надломилось… До сих пор я вижу так отчетливо, как в тот чудовищный миг ты просто не могла остановиться, ты не могла отступиться, ты не терпела неповиновения, ты не могла уступить, потому что для тебя это означало бы поражение, потому что твоя гордыня не отпускала тебя, и ты добивалась своего даже через страшную боль, причинённую мне. Ничто не могло стоять у тебя на пути… Ни один ребёнок не должен пройти через подобное! И тогда всё умерло во мне, но я не могла бежать, не могла освободиться, вырваться, что было бы со мной – смерть на улице? Во мне всё изменилось: мать, которая надругалась надо мной, силой проникла в моё тело – перестала для меня существовать! Но долго я не могла признаться себе в этом, создавая защитный самообман, потому что жить с правдой было бы нельзя…


Столько раз ты говорила мне, что родила меня, потому что хотела иметь родное существо, но ты ведь думала не обо мне: «ты хотела», чтобы «тебя любили» – и чтобы получить эту любовь не нужно было бы ничего давать взамен. Но как только реальность начала разниться с твоими красивыми мечтами, и я стала раздражать тебя своим непослушание, проявлять малейшее несогласие с тобой, это означало лишь одно: оскорбление, опровержение любви к тебе, и как скоро ты ополчилась на меня. Сколько раз ты упрекала меня, что я всё делала по-своему, но ты не замечала, что это «всё» я делала, уже повзрослев, но в детстве, когда откладывались первые, самые яркие, воспоминания, когда маленький человек раним и уязвим, когда я зависела от тебя, была полностью в твоей власти, ты не давала мне быть собой, ты заглушала категоричностью любые настоящие мои проявления, потому что для тебя те, кто были не согласны с тобой, становились врагами, – ты никогда не могла спокойно принять то, что не вписывалось в систему твоего мировоззрения! И вот так меня угнетали кто как мог, а ты ничего не замечала, и лишь усугубляла моё положение своей принципиальностью: бабушка использовала меня, чтобы выплеснуть злобу за свою пустую никчёмную жизнь, отец боялся, что его страшная тайна раскроется, и предпочёл бы, чтобы меня никогда не существовало, все ваши родственники стыдились меня как незаконнорожденную, а ты – избрала объектом своего владения, сделала меня вещью.


Прости, но я не вижу в твоих действиях ничего, кроме эгоизма, слепого себялюбия, душевной жадности одиночки – в них нет заботы обо мне, нет ничего, кроме твоей собственной боли и отрицания всего, что было в моей жизни плохого по твоей вине, ведь ты просто не могла совершать столь непростительные ошибки. Ты вообще никогда не сомневалась в своей правоте – так чуждо тебе это состояние – и никогда не позволяла говорить что-либо критическое в свой адрес. Ты всегда, как ребёнок, обижалась на малейшие замечания и демонстрировала полное неприятие любого несогласия с собой. Какая, должно быть, удивительная роль была у человека, который прав всегда. Помнишь, как ты говорила мне, отказывая: «Нет, потому что нет!» Неужели я была так ничтожна в твоих глазах, что не заслуживала даже объяснения отказа? Ты, наверное, думала, что я полная тупица – ничего не вижу и не чувствую – ты, кажется, со временем так и стала повторять: «На детях гениев природа отдыхает!» – а чуть позже: «Есть два мнения – моё и неверное…» Вот так ты и поступала всегда, руководствуясь этими принципами.



Но всё равно мне так трудно поверить, что ничего, совсем ничего, нельзя было изменить. Когда я ставлю себя на твоё место, я представляю, что не могла бы вынести страданий любимого человека, я бы сделала хоть что-то, чтобы не допустить этого, остановить или уменьшить чужое зло. Я бы не вынесла такой несправедливости по отношению к слабому, беспомощному и беззащитному существу, которое было ни обязано мне жизнью, но жизнь которого была в моих руках. Но ты, как будто справлялась с этим, отводя в сторону глаза, отворачиваясь, и только разводила руками, печально признавая своё бездействие: «Что же я могла?» Но ты могла! Ты могла, слышишь?!! Если бы только захотела!.. Ты могла бы проявить хоть чуточку милосердия, не поддаваться яду бабушки. Видя зло, творившееся вокруг меня, ты могла бы ослабить своё собственное ожесточение в попытке сделать меня такой, как тебе было угодно. Сколько раз ты пыталась уличить меня в обмане, в злом умысле, в тайном заговоре против святого материнства; ты придумала для меня ритуал клятвы, которую я давала тебе каждый раз в доказательство честности: крестилась, если действительно говорила правду, если не обманывала тебя, если ничего не таила в душе. Но как могло твоё материнское сердце молчать, не подсказывая тебе, что твой ребёнок – не преступник, не лжец и его нельзя так отчаянно подозревать? Но ты никогда не верила мне! Как можно было так сомневаться в ком-то, кого по-настоящему любишь? Любовь оправдывает всё, даже иногда с наивной настойчивостью, тогда, когда для этого нет оснований, а меня обвиняли вопреки всему, – была ли моя вина в обмане истинной или нет… Но любовь – это ни ласковые имена, ни подарки и ни открытки на праздники, ни сувениры из поездок – это всё шелуха, обёртка, придуманная для доказательства того, чего не существовало – красивая игра в любовь. Любовь же понятна и ощутима без слов и громких признаний, она, как воздух, она проявляется в милосердии, в прощении, в понимании, в желании не мешать человеку быть собой, не пытаться его переделать, как бы это ни противоречило собственным мечтам и надеждам. Любовь никогда не обвиняет, не обличает и не преследует. Любовь не может вынести боли близкого человека – и это главная её добродетель, – вот что только и имеет значение! Но ты, мама, была непреклонна, несгибаема, словно вела со мной войну. Можно было стать хоть немного добрее, но доброте и сердечности негде было взяться, ведь ты никогда не любила меня… Я была для тебя чужаком. И как, наверное, это страшно – жить с кем-то чужим, кого не любишь, так же, как и с бабушкой.


Ты знаешь, я всегда чувствовала, что ты выбрала из нас двоих именно её, что ты всегда любила лишь её, что предпочла её мне, что оставила меня, предала своё дитя ради собственной матери. Мне, маленькой, часто снился сон, как ты молчаливо, давая знать лишь одним внимательным, но холодным взглядом, «говоришь» мне, что выбираешь её, что ты – с ней. И я оставалась в тёмном коридоре, с надрывом в душе, с болью, охватившей моё детское сердечко, потому что я видела лишь твою спину, удалявшуюся от меня, поглощаемую тьмой фигуру мамы, уходившей навсегда. И я была точно парализована, только тяжёлые слёзы в глазах и бессилие – я не могла ничего! Ты бросала меня, потому что я была плохой, потому что бабушка наконец-то убедила тебя в том, что я дрянь, нестоящая любви, в том, что я недостойна ничего хорошего, и ты, как верная дочь, послушала, подчинилась своей матери, – ты любила её, и выбрала только её… Ты бросила меня ради неё… Этот сон повторялся годами, и я просыпалась в слезах, зная, что однажды ты оставишь меня… но ты никогда не была по-настоящему со мной. Я думала, что ты заботилась о бабушке, делала всё для неё, потому что любила, но правда заключалась в том, что ты не любила никого из нас и никого не бросала… Между тобой и бабушкой никогда не было любви или близости, но ты стыдилась признаться себе, потому что тебя учили, что не любить родителей – это грех. Но бабушка была таким низким и гнусным человеком, что собственной дочери и не за что было её любить, – эта женщина не заслужила любви своих детей. И твои слёзы на её похоронах – это были слёзы вины, но не любви. И ты имеешь на это право! И, может быть, если бы ты призналась себе, что заслуживаешь честности в своих чувствах по отношению к холодному равнодушному человеку, который не пытался заслужить твою теплоту добротой, но лишь требовал и обязывал долгом, ты испытала бы облегчение и смогла бы жить полной жизнью, потому что самообман – самый страшный из лжи.



Сейчас твоя боль – я словно вижу её перед собой, словно ощущаю – это не боль обо мне, это боль одиночества, боль покинутого человека, но я не смогла бы облегчить её, я не смогла бы помочь тебе – только ты это сделала бы через откровение с самой собой. Больше нет никого, кто принуждает тебя думать или делать как принято, и хотя бы раз в жизни без упрёков и осуждения ты можешь жить свободно, так, как хочется тебе. Ты сама можешь решать… И, хотя суть таких осознаний кажется ужасной, от самого осознания всегда становится легче, и тогда возникает надежда.


Со своей стороны я с горечью понимаю, что сейчас настал самый, наверное, трудный момент моей жизни – момент отрыва от прошлого, удаления от ужасной жизни, которую я вела и которую не сама для себя выбрала, момент переосмысления всего, что было, и… поиска себя. Пока я не могу работать, не могу общаться с другими людьми – всё причиняет мне боль. Я ощущаю себя, как больной после удара, который должен заново учиться говорить, ходить, делать что-либо. Я словно узник, только отпущенный на свободу, вырвавшийся из заточения, в котором провёл тридцать два года – и я не могу надышаться! И в то же время, впервые в жизни, я ощущаю себя человеком, пусть немощным и слабым, ещё неуверенным, растерянным, сомневающимся, но человеком – никто больше не давит, не осуждает, не заставляет и не требует…


Не знаю, когда я смогу восстановиться полностью от всего, что было в моём прошлом, когда смогу твёрдо стоять на земле, но лишь хочу, чтобы каждый из нас был честен с самим собой, признался, наконец-то, в том, что действительно чувствует, но чего так долго не мог сделать по причинам, навязанным другими, и обрёл бы новый смысл жизни. Это возможно. Прости, что этим письмом причиняю тебе боль – это не месть и не ненависть, это просто естественное стечение обстоятельств от того, что было в моей жизни, и о чём наши с тобой отношения мне всегда напоминали. Каждый остаётся собой и, наверное, по-другому быть не должно. Я не знаю, смогу ли когда-то снова общаться с тобой, но по-человечески желаю тебе только хорошего и, возможно, хоть немного лучшего понимания других людей. Прости, что не смогу позвонить тебе и Юре на ваши дни рождения – это причинило бы мне новую ненужную боль. Люди придают такое значение в действительности пустым, совершенно бессмысленным, поздравлениям с праздниками, но я, которая всегда против своей воли, поздравляла бабушку и родственников, не ценю больше и не принимаю их. То же могу сказать и о своём дне рождения – меня всегда поздравляли с ним люди, для которых я ничего не значила – это пустая формальность, жест вежливости, обман, теперь вызывающий во мне лишь неприятные чувства.



И ещё… я хотела бы попросить тебя только об одном: мне необходимо приехать в Москву, перебрать вещи в своей старой комнате, увидеть всё по-новому и закрыть память о том времени навсегда. Я не смогу остановиться в квартире, и мы не можем увидеться. Я лишь прошу о единственном снисхождении – позволить мне беспрепятственно войти и в одиночестве завершить начатое.


Вера
26 января 2018 года»

Читать тридцать первую главу

Tags: вера в себя, взросление, дети, детство, история маленького человека, мир ребёнка, моя книга, общество, отношения, поиск себя, родители, самопознание, семья, сны, страхи, трудное детство, человек, чувства, юность, яжмать
Subscribe

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments

  • Завершение

    Глава тридцать третья Завершение Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня…

  • Письмо дяде Юре

    Глава тридцать вторая Письмо дяде Юре Уезжая из старой квартиры, я оставила на столе письмо дяде Юре. Я хотела проститься с ним: «Юра,…

  • Фотоальбом (продолжение главы)

    Продолжение главы (читать начало главы) Не знаю, как долго я была в оцепенении, сколько прошло времени… Отложив всё в сторону, глядя…