Чувство вины

8D8A3123.jpgГлава двадцать седьмая
Чувство вины


Это только потом, через годы, я стал понимать,
Как казнят матерей безучастьем и чёрствостью дети.
Друг мой, брат мой, товарищ мой, если зовёт тебя мать –
Рвись к ней сердцем. Спеши. Мчись к ней в самой крылатой ракете.
Каждый миг на счету. Будь быстрее, чем звук и чем свет.
Опоздаешь в пути – не простишь себе этого вечно.
Ты звала меня, мать? Я пришёл. А тебя уже нет.


Сергей Островой
Мать


Бабушка часто рассказывала одну странную и грустную притчу о материнской любви, о её безусловной и бескорыстной сути. Молодой мужчина взял в жёны женщину, которая не поладила и невзлюбила его мать. После свадьбы жена стала всё чаще выражать свою ревность по отношению к неугодной свекрови и упрекала мужа в том, что мать дороже своему сыну, чем его супруга. И как бы муж ни старался уговорить избранницу, что его любовь к ней сильнее всего на свете, она не верила и только больше ожесточалась. И однажды, чтобы раз и навсегда проверить чувства, молодая женщина сказала: «Если ты действительно любишь меня, то убей свою мать и принеси мне в доказательство её сердце!» Долго мучаясь и не решаясь совершить ужасное, мужчина всё-таки убил свою мать. Держа в руках её тёплое сердце, он переступал порог своего дома и вдруг оступился, но смог удержаться, и тогда услышал ласковый голос матери: «Сыночек, осторожнее – не упади…»


Этот рассказ всегда вызывал во мне жуткое ощущение, и я не понимала, что заставляло бабушку повторять его снова и снова. Так она, наверное, пыталась научить меня, что любовь матери несокрушима, какой бы ужасный поступок ни совершил ребёнок. Но я не знала, какая связь существовала между моралью притчи и мной. В детстве я не смела усомниться в любви своей матери, какой бы невозможной, особенной или уродливой ни казалась мне эта любовь. А много лет спустя, уже после школы, я узнала другую, правдивую, историю, которая случилась не в воображении мудреца или баснописца, а в жизни.


Collapse )

Замужество

8D8A3117.jpgГлава двадцать шестая
Замужество


Не верь глазам своим. Ибо глазам
видны лишь ограничивающие нашу
свободу оковы. Чтобы рассмотреть
главное, нужно пользоваться
пониманием. Ты всё знаешь,
необходимо только понять это.
И тогда сразу станет ясно,
как летать.


Р. Бах
Чайка Джонатан Ливингстон


Летом две тысячи четвёртого года мама принесла из почтового ящика брошюрку одного учебного заведения Москвы, которое предлагало молодым абитуриентам простую и гибкую систему обучения по самым различным предметам. Для поступления не требовалось многого, даже вступительные экзамены были необязательны, если человек оплачивал вперёд учебный год и был готов посещать занятия хотя бы раз в неделю, – такая особенная форма очно-заочного обучения. В это время я уже стояла на распутье, не зная в какую сторону обратить свой взгляд. После моей первой и единственной живописной выставки, которая прошла месяцем раньше, вдохновение, казалось, навсегда оставило меня. Я была подавлена, удручена и решила, что мне как художнику пришёл конец, – мои мечты были несбыточными, надежды развеялись от первых вспышек отчаянья и затянувшегося бездействия. Что теперь я представляла собой, кем была, кем могла стать? Я колебалась, я не знала, что делать. И вот передо мной лежала эта простая бумажка, без претензий и высокомерия распечатанная чьей-то неизвестной рукой, так заманчиво обещавшая хоть какое-то достойное будущее. Я пролистала несколько страниц, пробежала глазами по списку дисциплин и остановилась на психологии. Я давно интересовалась этим предметом – меня влекло всё, что могло помочь мне понять себя, разобраться в себе и других людях, и я подумала, что если когда-нибудь вернусь к живописи, то непременно как художник-портретист. Я смогу запечатлевать внутренний мир людей, раскрывать их души, выражать всю ту невысказанность, тревоги и мечты, что таились в них; и вот именно тогда понимание другого человека, его прочувствование, стало бы моей сильной стороной. Психология… Да, она помогла бы мне! Пока я искала себя, пока раздумывала, я могла бы изучать людей, чтобы потом, если моё вдохновение отыщется, вернётся ко мне, я была бы готова.


Collapse )

Телесность (продолжение главы)

8D8A3089.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


В детстве я никогда не придавала особого значения тому анатомическому устройству, которое отличало девочек от мальчиков. Я никогда не интересовалась этим – многие вещи я воспринимала как естественные и не проводила сравнений. Этому способствовало и то, что в нашем доме никогда не жили мужчины. Меня не посвящали в интимные детали жизни взрослых людей, не рассказывали, как появляются дети, наверное, надеясь на чудо или провидение, которое как-то по-своему разрешило бы этот сложный вопрос. Мама же всегда выбирала позицию высшей секретности и таинственности, полностью отрицая значение сексуального аспекта человеческих отношений. Но это было лишь на словах, как официальная идеология: в повседневной жизни я получала новые знания самыми сомнительными и травмирующими способами. Я знала о запретах на здоровые чувственные проявления и одновременно становилась свидетельницей или участницей того, что далеко выходило за рамки приемлемого в детском возрасте.


Collapse )

Телесность

8D8A3105.jpgГлава двадцать пятая
Телесность


Сколько раз я выбиралась из грязи,
и сколько раз меня снова сталкивали
туда именно те, за которых я
цеплялась, которым хотела верить,
как Богу!.. Я ещё не понимала, в чём
дело, а мне всё плевали и плевали
в душу, пока не заплевали всю!..


М. Арцыбашев
Женщина, стоящая посреди


В год когда мне исполнялось восемнадцать лет, я закончила школу. В тот же год ранней зимой после роковой встречи с человеком, которого я любила, и его девушкой, моей бывшей подругой, во мне что-то надломилось. Я не узнавала себя прежнюю, но не смогла бы объяснить этой перемены. Неожиданно пропала необходимость прятаться, ограждаться от внимания молодых людей. Теперь какое это имело значение? Раньше я берегла себя, не могла думать о встречах с другими мальчиками, потому что знала и видела перед собой лишь одного; но когда разбились мои мечты, затворничество и самоограничение стали бессмысленны. Более того, мне хотелось встретить кого-то – не важно кого, – отчаянно хотелось забыться, убежать от страшной боли своего разочарования.


Collapse )

Противостояние

8D8A3109.jpgГлава двадцать четвёртая
Противостояние


Чтобы я, – говорю, – свободная женщина,
сама себе хозяйка, да кому-нибудь
в паспорт вписалась, чтобы я мужчине
в крепость себя отдала – нет! Да будь
он хоть принц американский –
не подумаю замуж за него идти.


М. Горький
На дне


В дворовой компании Паши я встретила Андрея, рыжеволосого, веснушчатого юношу. Он одевался во всё чёрное и выглядел потрёпанно и неаккуратно, как будто внешний вид нисколько не занимал его, не тяготил необходимостью соблюдать опрятность даже ради приличия. Я узнавала Андрея ещё издалека, потому как он всегда ходил быстро, размашистыми шагами, подаваясь вперёд всем телом, отталкиваясь руками от воздуха, помогая себе ещё больше ускоряться, – от этого его кудрявые волосы подлетали вверх, придавая лицу трагичность и отрешённость, как смелому и отчаянному героя прошлого, который спасался от страшной грозы, прорываясь сквозь ветер, бьющий наотмашь. Во всём существе этого юноши чувствовался надрыв, как будто вот-вот что-то должно было оборваться в нём и убить. Он напоминал мне Ван Гога – такой же порывистый, впечатлительный, ранимый, но Андрей пытался скрывать эти чувства от своих товарищей за притворной маской грубости и холодного равнодушия. Он старался изо всех сил, но не мог справиться с бушующими внутри страстями. Ребята относились к нему пренебрежительно и насмешливо: дразнили за необычный цвет волос, подчас самым жестоким образом; давали гнусные прозвища, словно ощущая в нём противные мальчишеству качества, которых они не понимали и страшились, – они хотели заклевать его, потому что ранимость другого человека напоминала им об их собственных уязвимости и слабости. И было заметно, что такое отношение привычно для Андрея, как будто прежде и повсюду он был гоним в своей жизни. Он злился, затевал драки, чтобы постоять за себя и показать потаённую силу, но этим вызывал ещё больше издевательских шуток, – его не воспринимали всерьёз; он был посмешищем, и я искренне сочувствовала ему, видела внутри него такое же одиночество изгоя, какое знала в себе.


Collapse )

Первая любовь (продолжение главы)

8D8A3042.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


Шло время и ничего не менялось: я писала стихи, засыпала с молитвой о том, чтобы увидеть любимого во сне, и, по временам предаваясь собственной боли, плакала, пока имела возможность остаться одной. А потом, в середине девятого класса, случилось невероятное. Несколько раз в моём отрочестве я обретала, сама не зная откуда, смелость доблестного героя, и в такие мгновения для меня больше не существовало преград. Все мои страхи вдруг исчезали, словно я никогда и не знала их. В нашей школе устраивали танцы. Я обожала танцевать ещё с детства, когда к нам приезжала тётя Шура, но на большие школьные вечера меня никогда не отпускали, а в этот раз маму назначили дежурным учителем, и я вымолила разрешение ненадолго прийти вместе с ней. Каким-то удивительным стечением обстоятельств мой возлюбленный тоже оказался на танцах, в окружении своих друзей. Заметив его в толпе, вспышках света и теней, я остановила дыхание и прислонилась к стене, чтобы найти опору и успокоить бешено забившееся сердце. Люди слились в единую трепещущую и волнующуюся массу, я перестала различать их лица, – меня могли высмеять, освистать, раздавить издёвками и, хуже всего, отчуждением, но что ещё я могла бы потерять; и тогда я приготовилась к своему решительному броску. Я мечтала лишь об одном мгновении вдвоём, об одном танце, как в моих снах, воспоминание о котором осталось бы со мной на всю жизнь.


Collapse )

Первая любовь

8D8A3045.jpgГлава двадцать третья
Первая любовь


У счастья нет завтрашнего дня;
у него нет и вчерашнего; оно
не помнит прошедшего,
не думает о будущем; у него
есть настоящее – и то не день,
а мгновение.


И. Тургенев
Ася


Я росла впечатлительной и сентиментальной девочкой, увлечённой красивыми историями о любви, которые со временем должны были стать продолжением детской искренней веры в сказку, преображающей мир вокруг, избавляющей его ото зла и воцаряющей добро. Этот новый мир, так непохожий на всё, что я знала раньше, был моим воображаемым прибежищем среди душевной бедности и чёрствости, которые окружали меня. Мои внутренние, невысказанные переживания были единственной безраздельно моей собственностью, на которую никто не смел посягнуть; и я тщательно оберегала их от всякого покушения и бессознательно неотступно искала выход, искала любую возможность обретения этой новой сущности жизни. Внутри меня теплилась надежда любви – волшебное блаженство спасения от серости и обыденности судьбы, которую для меня приготовили другие. Моя душа рвалась навстречу чему-то прекрасному, чего она никогда не знала. Я искала любовь везде задолго до прихода первого чувства. Мне казалось, что, когда я найду своё счастье, эта любовь поглотит всё, что только ради неё и стоило бы жить. Когда молодое сердечко, подобно веточкам спящего дерева, ожидающих солнца и весеннего тепла, томится предвкушением пробуждения жизни и обновления, как мало нужно для возникновения любви! Словно самое маленькое зёрнышко, попадая в плодородную почву, способно разрастись в сильное дерево, питаясь из ничего. И моя первая любовь ошеломила меня, изменила и заставила почувствовать себя живой. Даже новая боль, которую в итоге я узнала, не могла вернуть меня обратно – туда, откуда я происходила. Спустя годы я задумывалась о смысле этого чувства: чем стало оно для меня? Сначала преследуя его, а позже спасаясь, я совершила много ошибок, но во мне не было места для сожаления и сомнений, потому что я понимала, какой пустой и безжалостной могла бы стать, если бы не испытала любовь так рано. Я встречала людей, которые осмеливались убеждать меня, что ничего не было, что я придумала своё чувство из увлечения мелодраматизмом жизни, – но что могли они знать о моём сердце? Их суждения были лишь отражением собственной неспособности чувствовать – их души окостенели от страха быть погубленными неразделённой любовью.


Collapse )

Уединение

8D8A3041.jpgГлава двадцать вторая
Уединение


Так много камней брошено в меня,
Что ни один из них уже не страшен,
И стройной башней стала западня,
Высокою среди высоких башен.
Строителей её благодарю,
Пусть их забота и печаль минует.


А. Ахматова
Уединение


Мне никогда не было скучно, если я оставалась одна. Я не знала самого смысла этого состояния. Как могла я скучать, если существовало столько замечательных занятий, которым я могла посвятить себя в полном уединении: у меня были книги, рисование, моё смешное детское писательство, мои мечты, игры и разговоры с воображаемой подругой Наташей. Оставшись одна, я могла наконец-то быть самой собой: не притворяться, не подстраиваться, не лгать. Я знала людей, которые приходили в ужас от того, что могли хотя бы на час остаться одни, которые не осмеливались выйти из дома без сопровождения друзей или знакомых, которые были замучены горькой скукой, если не взаимодействовали с другим человеческим существом. Они скисали, угасали, казались живыми мертвецами, если рядом не бушевал океан людских голосов, смеха, разговоров – непрестанное движение, которое они считали самой жизнью, в то время как я считала всё это хаосом, стихийным бедствием, способным только разрушать. Эти люди, эти неистовые поклонники человеческой толпы неслись как безумные, точно в шуме мечтали забыться, никогда не видеть и не слышать того, что творилось у них внутри: они не могли читать, боялись думать, придаваться воспоминаниям или мечтам; они могли умереть, если чувствовали скуку, и жаждали, как живительной воды, увеселения, развлечений, сплетен. Они постоянно нуждались во внимании окружающих, страшились, что их могут не заметить, пройти мимо, тогда как я только и мечтала, чтобы меня оставили в покое. Но злая ирония заключалась в том, что меня всегда кидали в самую гущу этого людского океана, надеясь, что и я стану одной из них, что рано или поздно я узнаю тоску по миру людей, связанных поверхностными пустыми волнениями. Остаться одному было для них самым страшным, что могло бы случиться с человеком: одиночество и уединение были синонимами и неизменно вели к гибели.


Collapse )

Радостные моменты (продолжение главы)

8D8A3038.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


Впервые в доме отдыха мы с мамой были, когда мне исполнилось четыре года. И моим единственным воспоминанием стала яркая и ароматная, горячая тарелка свекольного супа, которого я раньше никогда не пробовала. Всё в моём воспоминании точно в тумане, как будто пар от тарелки закрыл собой всё вокруг, и я только смотрю на этот пронзительно розовый суп, в котором красиво тонет и всплывает белая сметанка, а рядом плавает тонкая изумрудная веточка укропа, и я, зажав всем кулачком алюминиевую ложку, дую на суп, чтобы поскорее начать его есть.


В следующий раз мы с мамой приехали в дом отдыха только после моего окончания первого класса и возвращались уже каждый год, пока мне не исполнилось четырнадцать лет. Каждый раз всё было таким родным и одновременно новым и радостным. Я встречала новых людей – своих сверстников – разных, интересных, которые не знали, что там, откуда я происходила, я была гадким утёнком и только летом становилась другой. Здесь меня воспринимали как равную, и порой мне казалось невероятным, что где-то возможна искренняя дружба, без злого умысла и предательств.


Collapse )

Радостные моменты

8D8A3003.jpgГлава двадцать первая
Радостные моменты


Как хороши, как свежи были розы…
И. Тургенев


Был зимний вечер, один из тех, когда после сильных морозов наступала оттепель и снег разбухал, становился липким и вязким, – самым лучшим, чтобы играть в снежки или лепить снеговика. Небо, при свете дня, наверное, пасмурное и серое, в вечерних сумерках было чистой основой для прозрачной синевы приближавшейся ночи. Я, пятиклассница, гуляла во дворе вместе с девочкой из класса, Диной, с которой недолго мы были очень дружны. Мы радовались тёплой зиме, носились по заснеженной площадке, кричали что-то друг другу, смеялись громко и открыто, не боясь жадно заглатывать морозный воздух, и вдруг подруга схватила меня за руки и радостно выпалила: «Давай кружиться до упаду!» Я крепко сжала её руки в ответ, и мы стали всё быстрее перебирать ногами, вороша снег, местами проскальзывая по нему, отклонившись до предела назад, но предохраняя друг друга от падения. Мы кружились, заходясь звонким смехом, закидывая головы от удовольствия и невозможной радости, охватившей нас обеих. Двор, деревья, турники – всё исчезло в круговороте быстрого мелькания, превратившись из настоящих вещей в длинные сизые дуги, словно мы с подругой оказались внутри сказочной карусели. А дома и вовсе исчезли, а на их месте, как по чёрному небосводу ночи, неслись десятки огромных хвостатых звёзд: жёлтые, белые, голубые, оранжевые – огоньки окон, горящие в темноте вечера, – они стали небесными светилами, золотыми сияющими кометами. И я, заворожённая, проносясь ещё и ещё мимо них, не верила своим глазам. Я видела звёздное небо так близко, так ясно перед собой! Это было настоящее чудо! И когда моё счастье показалось мне безграничным, таким, что большего просто и нельзя было бы пожелать, с неба стали медленно падать огромные снежные хлопья – лёгкие, мягкие, невесомые – они задерживались ненадолго на одежде, но мгновенно таяли, лишь коснувшись лица, – наших разгоревшихся щёк. Счастье, нежданное, непредвиденное, то, которое нельзя повторить специально, охватило меня всю – абсолютное и окрыляющее – мне хотелось обнять весь мир, расцеловать всех людей, и чтобы всем стало так же хорошо, как и мне. Этот миг, казалось, мог длиться вечно!


Collapse )