Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Всем друзьям и читателям блога

Дорогие друзья, спасибо за вашу поддержку, тёплые слова и доброту! Это так много значит для меня…

Последние несколько дней были особенно трудными. Заканчивая «Историю маленького человека», невозможно дольше держать всё в себе, казаться радостной и общительной, когда накопилось столько боли и невысказанных переживаний. И я решила выкладывать главы книги в своём журнале.

Если вам близка моя история, вы пережили тяжёлое детство, обиды и несправедливость жестокого отношения в семье и школе, или кто-то из близких прошёл через подобное, поделитесь своими мыслями, историями, чувствами – это поможет многим, кто, возможно, не обозначая себя, читает блог и нуждается в поддержке. Так мы передадим частичку своего мужества другим. Называя проблему потребительского отношения к детям в семьях, вместе начнём менять систему, помогая родителям быть добрее, искреннее, относиться к детям как к равным, полноценным людям.

IMG_9939.JPG

Collapse )

Завершение

8D8A3155.jpgГлава тридцать третья
Завершение


Моё прошлое страшным призраком преследовало меня, не давая опомниться, сдавливая, стискивая, наполняя всю меня своей ужасающей тяжестью, словно неподъёмный груз лежал на моих плечах… И я покорно несла его, не могла пошевелиться, чтобы сбросить. Казалось, что малейшее усилие – это непомерный труд, на который я уже была неспособна. Как тяжело и страшно! Так страшно и внутри всё сжималось до боли. Я сидела безвольно опустив руки, в молчании, без слёз и почти не дыша. Как можно было жить дальше с этой ношей? Я не знала… Так невыносимо, так тошно – я точно одеревенела, – каждое движение, каждый вздох и каждая мысль ранили меня нестерпимо. Столько раз из ночи в ночь, каждую ночь, мне снилось, что я снова в доме моего детства, в этом мрачном притоне, который стал для меня темницей, и я не могла убежать, я не видела дверей или окон, только грязные серые стены, в которых так долго я была заключена. И эта ужасная женщина, моя мать, там – со мной, – и я хотела скрыться от неё, спрятаться, никогда больше не видеть и не знать, но как бессильна я была; и мы – за одним столом – напротив друг друга, выжидая, испытывая, без слов. Если бы она знала и могла чувствовать чудовищный страх, который я испытывала перед ней! Её лицо, бесчувственное и холодное, как восковая маска, обращено ко мне, а я в смятении и отчаянье, не понимая, что делала здесь, как оказалась снова в этом ненавистном месте. И губы моей матери, не шевелясь, произносили пустые, бессмысленные признания в любви, но больше я не верила им, – в них скрывалось лишь коварство, – они, как западня, в которую маленькой девочкой я попадала столько раз, прощая жестокость. И я кричала ей, что не верю, что ненавижу её, что хочу только уйти, но в ответ – всё тот же взгляд воскового лица.


Collapse )

Замкнутый круг

8D8A2956.jpgГлава двадцать восьмая
Замкнутый круг


Каждый день я привык уходить на войну –
Здесь воюют всегда
За кресты, за звёзды и за воздух.
В этой пьяной стране есть на каждого кнут,
Здесь поют о душе и в неё же плюют.


М. Пушкина
Паранойя


В двадцать лет я оказалась на пороге самоуничтожения… Нет, это не были предсмертные порывы самоубийцы, я просто тихо зависла над бездной, готовая шагнуть. Я смотрела в неё замутнённым взглядом, пустым и каким-то словно отупевшим от безысходности, бессмысленности, но главное, обыденности моей жизни. Просвета не было, было лишь навязчивое повторение одного и того же: мелькание тошнотворно знакомых лиц, с их до боли узнаваемыми голосами, интонациями, речами, те же места опостылевшего мне города, дальше которого я почти никогда и не бывала, те же улицы и дома – пустое, пустое – всё пустое… Я точно не жила больше и всё ли равно было, как и когда умереть. Я не помнила себя и одновременно не знала об этом. Одно неверное решение влекло за собой десяток новых ошибок, и я уже не металась, пытаясь спастись, – я тихо кружила, ударяясь больнее, нанося самой себе всё новые раны.


Collapse )

Замужество

8D8A3117.jpgГлава двадцать шестая
Замужество


Не верь глазам своим. Ибо глазам
видны лишь ограничивающие нашу
свободу оковы. Чтобы рассмотреть
главное, нужно пользоваться
пониманием. Ты всё знаешь,
необходимо только понять это.
И тогда сразу станет ясно,
как летать.


Р. Бах
Чайка Джонатан Ливингстон


Летом две тысячи четвёртого года мама принесла из почтового ящика брошюрку одного учебного заведения Москвы, которое предлагало молодым абитуриентам простую и гибкую систему обучения по самым различным предметам. Для поступления не требовалось многого, даже вступительные экзамены были необязательны, если человек оплачивал вперёд учебный год и был готов посещать занятия хотя бы раз в неделю, – такая особенная форма очно-заочного обучения. В это время я уже стояла на распутье, не зная в какую сторону обратить свой взгляд. После моей первой и единственной живописной выставки, которая прошла месяцем раньше, вдохновение, казалось, навсегда оставило меня. Я была подавлена, удручена и решила, что мне как художнику пришёл конец, – мои мечты были несбыточными, надежды развеялись от первых вспышек отчаянья и затянувшегося бездействия. Что теперь я представляла собой, кем была, кем могла стать? Я колебалась, я не знала, что делать. И вот передо мной лежала эта простая бумажка, без претензий и высокомерия распечатанная чьей-то неизвестной рукой, так заманчиво обещавшая хоть какое-то достойное будущее. Я пролистала несколько страниц, пробежала глазами по списку дисциплин и остановилась на психологии. Я давно интересовалась этим предметом – меня влекло всё, что могло помочь мне понять себя, разобраться в себе и других людях, и я подумала, что если когда-нибудь вернусь к живописи, то непременно как художник-портретист. Я смогу запечатлевать внутренний мир людей, раскрывать их души, выражать всю ту невысказанность, тревоги и мечты, что таились в них; и вот именно тогда понимание другого человека, его прочувствование, стало бы моей сильной стороной. Психология… Да, она помогла бы мне! Пока я искала себя, пока раздумывала, я могла бы изучать людей, чтобы потом, если моё вдохновение отыщется, вернётся ко мне, я была бы готова.


Collapse )

Первая любовь (продолжение главы)

8D8A3042.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


Шло время и ничего не менялось: я писала стихи, засыпала с молитвой о том, чтобы увидеть любимого во сне, и, по временам предаваясь собственной боли, плакала, пока имела возможность остаться одной. А потом, в середине девятого класса, случилось невероятное. Несколько раз в моём отрочестве я обретала, сама не зная откуда, смелость доблестного героя, и в такие мгновения для меня больше не существовало преград. Все мои страхи вдруг исчезали, словно я никогда и не знала их. В нашей школе устраивали танцы. Я обожала танцевать ещё с детства, когда к нам приезжала тётя Шура, но на большие школьные вечера меня никогда не отпускали, а в этот раз маму назначили дежурным учителем, и я вымолила разрешение ненадолго прийти вместе с ней. Каким-то удивительным стечением обстоятельств мой возлюбленный тоже оказался на танцах, в окружении своих друзей. Заметив его в толпе, вспышках света и теней, я остановила дыхание и прислонилась к стене, чтобы найти опору и успокоить бешено забившееся сердце. Люди слились в единую трепещущую и волнующуюся массу, я перестала различать их лица, – меня могли высмеять, освистать, раздавить издёвками и, хуже всего, отчуждением, но что ещё я могла бы потерять; и тогда я приготовилась к своему решительному броску. Я мечтала лишь об одном мгновении вдвоём, об одном танце, как в моих снах, воспоминание о котором осталось бы со мной на всю жизнь.


Collapse )

Уединение

8D8A3041.jpgГлава двадцать вторая
Уединение


Так много камней брошено в меня,
Что ни один из них уже не страшен,
И стройной башней стала западня,
Высокою среди высоких башен.
Строителей её благодарю,
Пусть их забота и печаль минует.


А. Ахматова
Уединение


Мне никогда не было скучно, если я оставалась одна. Я не знала самого смысла этого состояния. Как могла я скучать, если существовало столько замечательных занятий, которым я могла посвятить себя в полном уединении: у меня были книги, рисование, моё смешное детское писательство, мои мечты, игры и разговоры с воображаемой подругой Наташей. Оставшись одна, я могла наконец-то быть самой собой: не притворяться, не подстраиваться, не лгать. Я знала людей, которые приходили в ужас от того, что могли хотя бы на час остаться одни, которые не осмеливались выйти из дома без сопровождения друзей или знакомых, которые были замучены горькой скукой, если не взаимодействовали с другим человеческим существом. Они скисали, угасали, казались живыми мертвецами, если рядом не бушевал океан людских голосов, смеха, разговоров – непрестанное движение, которое они считали самой жизнью, в то время как я считала всё это хаосом, стихийным бедствием, способным только разрушать. Эти люди, эти неистовые поклонники человеческой толпы неслись как безумные, точно в шуме мечтали забыться, никогда не видеть и не слышать того, что творилось у них внутри: они не могли читать, боялись думать, придаваться воспоминаниям или мечтам; они могли умереть, если чувствовали скуку, и жаждали, как живительной воды, увеселения, развлечений, сплетен. Они постоянно нуждались во внимании окружающих, страшились, что их могут не заметить, пройти мимо, тогда как я только и мечтала, чтобы меня оставили в покое. Но злая ирония заключалась в том, что меня всегда кидали в самую гущу этого людского океана, надеясь, что и я стану одной из них, что рано или поздно я узнаю тоску по миру людей, связанных поверхностными пустыми волнениями. Остаться одному было для них самым страшным, что могло бы случиться с человеком: одиночество и уединение были синонимами и неизменно вели к гибели.


Collapse )

Рисование (завершение главы)

8D8A3000.jpgПродолжение главы (читать начало главы и вторую часть)


В новой школе всё было иначе… Как выяснилось на предварительной встрече с будущим учителем, моя живопись оказалась слабой и невыразительной, рисунок страдал полным отсутствием понимания тональных отношений между предметами, и единственным его достоинством была лишь конструктивная, линейная составляющая. В новой школе мои достижения и успехи сильного «Р» класса обесценились в мгновении ока. Здесь, в этом величественном и строгом храме искусства, не имели никакого значения смешные попытки моих прежних учителей научить меня видеть цвет при электрическом освещении, а работа с вымышленными образами на уроках «Композиции» была и вовсе потерянным временем.


Проходя по чистым светлым коридорам школы акварели, я засматривалась на работы учащихся, помещённые на стенах. О! Как много их было! Они дышали, пропитанные настоящим живым ощущением света и воздуха, реалистичностью и осязаемостью. Какое разнообразие сюжетов открылось мне: натюрморты с живыми цветами, сочными фруктами и ягодами, изображения животных, птиц и рыб, портреты людей, быстрые и лёгкие или вдумчивые и тщательные, с проработанными деталями, настроением и чувством, – ученики не боялись запечатлевать жизнь во всём её многообразии, и не было места для скучных постановок из пыльных геометрических тел. Я видела чистые и одновременно сложные цветовые сочетания, представляя, какой бедной должна была показаться новому учителю моя живопись, которой я так гордилась, которую считала достижением.

Collapse )

Рисование (продолжение главы)

8D8A2973.jpgПродолжение главы (читать начало главы)


В тринадцать лет я поступила в районную художественную школу. К сожалению, Сергей Иванович больше не был моим учителем, и я расстраивалась из-за этого, скучала по нему. Пожилой скульптор приносил с собой вдохновение в мрачную студию, оживлял её духом настоящего художника, увлечённого и преданного. Но мои новые учителя живописи и рисунка оказались полной противоположностью. Нас, только что зачисленных восьмиклассников, отдали в руки странной супружеской паре художников, которые только внешне напоминали живых людей: тихие, безынициативные, погружённые в себя – больше похожие на призраков, по временам вплывавших в двери класса, невесомыми безжизненными движениями указывавшие ученикам их места за мольбертами, выставлявшие электрический свет над постановкой из уже хорошо знакомых гипсовых геометрических тел или натюрмортов с восковыми фруктами. Учителя никогда не смотрели в глаза своим подопечным, отводя взгляд куда-то в сторону, равнодушно отвечая на вопросы или указывая ошибки. Они никогда не рассказывали нам о том, как видеть свет и тень, как различать оттенки цвета, как выстраивать гармоничную композицию, – во всём ощущалась отстранённость, бесчувственность, мертвенность. Нас часто оставляли одних в классе, предоставленных самим себе, и тогда мои одноклассники, которых я сначала считала близкими мне по духу молодыми художниками, откладывали свои кисти и карандаши в сторону и воодушевлённо обсуждали вопросы прошедшего дня, перебрасывались шутками, подкалывали друг друга. Чем больше проходило времени, тем чаще главным предметом разговоров становились наши незаметные учителя, – их высмеивали, подражая странным манерам и пустым взглядам. Всё чаще мне казалось, что мы сами уже не знали, как оказались в этом месте, что привело нас сюда, и почему каждый был занят чем угодно, но только не рисованием. Я не помню лиц своих одноклассников – они словно слились в одну единую неразличимую замутнённую людскую массу. Хорошо запомнился мне только один персонаж – комичный, неусидчивый, громкий – это был плотный мальчик, с коротко стриженными волосами. Его задорное незамысловатое лицо выдавало в нём настоящего дворового хулигана, который жестокой волей его родителей отбывал наказание в художественной школе. Мучения мальчика были нестерпимы: буйный, всегда всполошённый, взбудораженный какими-то внутренними переживаниями, он с нетерпением ждал момента, когда учителя-призраки выходили, и тогда, срываясь с места, носился по классу, почти сшибая мольберты других учеников, корчил рожи, смешил всех и себя – он делал всё что мог, чтобы не рисовать, наверное, в надежде, что рано или поздно произойдёт его долгожданное отчисление, и тогда он больше не коснётся кисти и красок никогда в жизни; но как бы ни старался этот мальчик, никто и не собирался выгонять его из школы за неуспеваемость. Однажды он даже откусил от воскового яблока, лежащего в постановке, но этого, кажется, кроме нас, учеников, так никто и не заметил.


Collapse )

Школьные годы

8D8A2899.jpgГлава девятнадцатая
Школьные годы


А в это время другие ребята тоже
нарядились в маски зверей, и меня
уже плотным кольцом окружили морды
волков, медведей, крокодилов. Они прыгали,
рычали, наскакивали на меня и рвали
из рук копилку. А какой-то медведь –
по-моему, это был Попов – крикнул, как
Шмакова: «Зайка серенький, зайка
беленький… Мы тебя перехитрим!»


В. Железников
Чучело


Начинался урок чтения в третьем классе, и вдруг нам сообщили, что вместо обычного занятия состоится проверка скорости чтения. Когда в дверь вошла незнакомая серьёзная женщина, представившаяся завучем начальных классов, села на свободное место и открыла большую тетрадь, похожую на школьный журнал, мои одноклассники стали тревожно переглядываться. Все недоумевали, что же это такое – чтение на скорость – неужели оно подобно соревнованиям по бегу или плаванью: кто первый – тот и молодец? А как же выразительное чтение, которому нас всегда учили, с интонацией и расстановкой, – разве можно было выполнить его быстро, да ещё без подготовки?


Нас стали по одному приглашать к доске и просили громко назвать своё имя, а потом каждый ученик садился за стол учительницы и по её команде читал вслух отрывок из книги, лежавшей перед ним. Многие запаздывали, запинались, произносили одни слова вместо других, останавливались и после нерешительного бормотания начинали всё сначала. Лишь нескольким ученицам удалось прочитать бойко и чётко, словно они знали этот текст наизусть. Ровно через минуту учительница говорила: «Стоп!» – и тут же оценивала прослушанное чтение, благостно отмечая тех, кто хорошо справился, и укоряя незадачливых учеников за несерьёзное отношение к учёбе и позор, выпавший в их лице на её голову. И с каждым новым замечанием в адрес моих взволнованных одноклассников, силы и уверенность покидали меня. Я боялась читать перед всем классом – мне казалось, что я буду хуже всех.


Collapse )

Сны

8D8A2881.jpgГлава восемнадцатая
Сны


Я вдруг прозрел. Была глубокая
ночь, и никогда, никогда ещё
не было такой темноты! Мы
неслись в пространстве уже
далеко от земли.


Ф. Достоевский
Сон смешного человека


Словно я есть и словно меня нет… Я в белой пустоте и не чувствую своего тела, не чувствую под собой опоры – земли нет, нет неба, нет ничего. И во мне, передо мной, вокруг меня всё бело – это не туман и не вьюга – нет, это всё словно белый лист бумаги, плоский и чистый. Я могу видеть и слышать, и чувствовать, но не нахожу своего тела, не вижу его. И всё так странно. Мне страшно и холодно, потому что я совсем ещё маленькая и не знаю, где нахожусь. Есть свет – всё светло – но это лишь белая тьма, в ней нет ничего… И вдруг воздух вокруг меня начинает сжиматься и давить, будто какая-то другая тьма рождается в этой белой тьме, и она душит меня, и я дрожу и хочу закричать, но не могу. А потом полосатая лента возникает посреди белой пустоты, и она несётся куда-то с бешенной скоростью, как поезд, но поезда нет, – лишь рельсы, извивающиеся дугами. Я не вижу поезда, только чувствую его присутствие, и я несусь вместе с ним. Я не могу остановить движение. Куда же я еду?! Впереди не видно конца пути, и рельсы всё сильнее изгибаются, возносясь вверх и стремительно падая. Я чувствую жуткую дрожь, но не могу отыскать своих рук и туловища, и ног, – я словно ещё не родилась, но я знаю, что уже есть, и несусь всё дальше по этой чёрной, исполосованной ленте. Мне страшно… Мне так страшно! Я никогда не знала такого страха! Чего я боюсь? Что же это? А вторая, внутренняя, тьма давит меня сильнее, наступает еле различимыми очертаниями сероватых сгустков, и голос – я начинаю слышать голос. Этот голос как прикосновение, как чувство внутри меня, и он монотонно повторяет: «Мать. Бросает. Ребёнка. Мать. Бросает. Ребёнка. Мать. Бросает. Ребёнка…» Я не могу слышать этот голос – он причиняет мне нестерпимую, невыносимую боль, раздирает меня. И я никуда не могу деться от него, он мчится со мной, и он страшный, как смерть, и вдруг я понимаю, что в конце этого пути – моя смерть.


Белая тьма расширяется всё сильнее – неистово, яростно. Всё кружится, сминаясь, переворачиваясь. Дрожь – внутри и снаружи, – всё охвачено чудовищным вздрагиванием, и что-то несётся на меня откуда-то сбоку, слева: что-то тёмное и неясное, оно шуршит, шипит, клокочет. Это шар, огромный тёмный шар, он катится в белой пустоте, надвигаясь на меня. Всё! Он совсем рядом! Я сжимаюсь внутрь себя, чтобы укрыться, спастись от удара…


Collapse )